Что такое эскиз спектакля
| Дом Гуччи | 02.12.2021 |
| Человек-паук: Нет пути домой | 15.12.2021 |
| Матрица: Воскрешение | 16.12.2021 |
| Зверопой 2 | 23.12.2021 |
| Последний богатырь: Посланник Тьмы | 23.12.2021 |
| Крик | 13.01.2022 |
| King’s man: Начало | 13.01.2022 |
| GTA: The Trilogy | 11.11.2021 |
| Battlefield 2042 | 19.11.2021 |
| Halo Infinite | 08.12.2021 |
| Rainbow Six Эвакуация | 20.01.2022 |
| Pokemon Legends: Arceus | 28.01.2022 |
| Dying Light 2 | 04.02.2022 |
| Horizon 2: Forbidden West | 18.02.2022 |
Нужно ли смотреть эскизы спектаклей? Рассказываем на примере режиссерской лаборатории МСТ
В Санкт-Петербурге завершилась вторая, осенняя сессия Мастерской современного театра. Это культурно-образовательный проект с амбициозными целями, среди которых развитие современной драматургии, выработка новых подходов к подбору материала и постановочных систем. Кроме мастер-классов и практикумов от режиссеров (Павловича, Лисовского, Туминой) и лекций от критиков и деятелей театра (Давыдовой, Руднева, Волкострелова) в программу мероприятий Мастерской входит режиссерская лаборатория, представляющая на суд зрителей и экспертов эскизы спектаклей. Поучаствовать в ней могут не только люди с профильным образованием, но и какие угодно околотеатральные специалисты – была бы идея.
Эскиз – это еще не готовый спектакль, который показывают с целью получения обратной связи. Это может быть фрагмент (так в рамках проекта «Скороход. Генерация» можно было посмотреть получасовой отрывок «Посмотри на него» по книге Анны Старобинец, который успешно вырос в полноценную постановку). Либо, как в случае с МСТ, это может быть эскиз полной формы – то есть законченное высказывание на стадии наброска.
В каких-то сферах искусства показывать полработы – дурная примета. Но только не в театре, где так многое зависит от зрителя. Изучив его реакцию на начальном этапе, создатели могут скорректировать стратегию и методы, а могут и вовсе отказаться от постановки. Поэтому для них такая форма весьма полезна. А вот зачем вам идти на недоделанный спектакль?
Чтобы изнутри видеть театральные тренды. Вот, например, Сергей Азеев взялся за большой иммерсивный спектакль по Кафке: в осеннюю сессию был показан его эскиз «В исправительной колонии». Иммерсивный театр сейчас в моде, но существует в России по большей части в развлекательном варианте, близком к формату квеста. И, возможно, у Азеева получится нечто по-настоящему серьезное и важное. А пока что мы увидели, как он нащупывает свой путь на непривычном поприще.
Чтобы быть в числе первых зрителей. Многие из этих эскизов уже стали или станут полноценными спектаклями. Например, «Магазин» Семена Серзина, поставленный в рамках весенней сессии, еще до конца сезона вошел в репертуар «Невидимого театра». А ведь кто-то видел его на этапе наброска!
Чтобы понять, как можно, и как не надо. Театр становится популярнее, демократичнее, он все смелее затрагивает важные социальные вопросы, практикует интерактивность и вовлечение зрителей – и определение моральных норм и границ нормального в этой ситуации становится особенно важным. Особенно для неискушенного зрителя. Весной Олег Христолюбский в эскизе «Человек из Подольска» придумал надевать на зрителей наручники и класть их лицом в стол. После поста в фэйсбуке критика Оксаны Кушляевой, которой, собственно, и посчастливилось, в Сети развернулась масштабная дискуссия про допустимость подобных экспериментов.
Мария Галязимова в осеннюю сессию задумала спектакль о том, что аборт – это неправильно, и назвала его «про Choice» (то есть как движение за разрешение абортов): пошла на уловку, чтобы привлечь тех, кого ее детище должно переубедить. Но добилась прямо противоположного эффекта: набор пропагандистских штампов без адекватного противовеса в виде других точек зрения скорее разозлил аудиторию, и даже мощный эпизод с параллелью абортируемого плода и фрукта, из которого делают смузи, общего впечатления не спас.
Чтобы поучаствовать в рождении спектакля.Зрительская реакция – это именно то, чего ждет и (наверное) немного боится каждый режиссер лаборатории, особенно если он новичок. Честные впечатления и пожелания аудитории помогут ему в чем-то изменить и улучшить свое детище, чтобы оно стало более совершенным и увидело свет на серьезной сцене.
Так что на вопрос, стоит ли ходить на эскизы спектаклей, мы отвечаем однозначное «да». Смотрите, оценивайте, критикуйте, участвуйте, исследуйте незнакомые фактуры. Для театралов настали интересные времена!
Критик Олег Лоевский рассказал о законах театральных лабораторий
Известный российский режиссер Юрий Грымов сравнил современный театр с бомбоубежищем. А у вас какие аналогии возникают?
В Барнауле так и случилось пару лет назад. Из ничего скандал на всю страну раздули. «РГ» даже пришлось вступаться за учительницу, которая выставила совершенно безобидное фото, сделанное во время занятий зимним плаванием.
Лаборатории в театральной России давно не экзотика. Вы как один из главных творцов этого феномена, как оцениваете его становление и развитие?
_t_310x206.jpg)
Почему именно пятью?
Но почему?
Может быть, после этой лаборатории в краевом театре драмы появится главный режиссер, которого здесь нет уже вечность.
Где сейчас в Сибири театральная жизнь кипит особенно бурно?
В Барнауле настоящий бум любительских театров. Так везде? И если да, то отчего?
Кстати
Творческая лаборатория «На100ящее время» работала пять дней и представила барнаульским зрителям три эскизных спектакля по современным пьесам российских драматургов: «Клятвенные девы» (режиссер Петр Незлученко из города Березняки), «Космос» (Дмитрий Акимов, Иркутск), «Исход» (Артем Терехин, Красноярск). Свободных билетов на показы не было. После каждого «эскиза» зрители голосовали за его будущее: «Забыть как страшный сон» или «Поставить полноценный спектакль» с последующим включением его в театральную афишу театра. Успешными получились все три эскиза, наибольший зрительский рейтинг набрал «Космос» по пьесе Алексея Житковского из Нижневартовска.
7 ноября 2018
ЭСКИЗ КАК ЖАНР, или СПЕКТАКЛЬ-ПРИЗРАК
«Пушкин. Борис Годунов. (Спектакль, который никогда не будет поставлен)».
«Наш театр».
Автор идеи и режиссер Лев Стукалов, ассистенты по музыке, костюму, сценографии и звуку Леонид Левин и Марина Еремейчева.
После шестилетнего перерыва Лев Стукалов выпустил долгожданную премьеру в своем («Нашем») театре. Долгожданную еще и потому, что спектакль на этот раз получился отнюдь не камерным — и по числу актеров на сцене (тут даже хор есть), и по глубине проблематики. Не случайно режиссеру понадобилась не просто главная, а самая непрочитанная, самая невоплощенная пьеса русского классического репертуара.
В начале спектакля Лев Стукалов (он здесь не только постановщик, но и один из актеров) с грустью сообщает, что из-за отсутствия у театра денег режиссерский замысел в полной мере воплощен быть не может, а потому они просто прочитают нам великую трагедию, попутно рассказывая об этом замысле.
И правда: у актеров то и дело появляются в руках папки, с которыми они постоянно сверяются, а то и вовсе читают с листа какой-нибудь большой монолог. Мало того, звуковая партитура спектакля (за нее отвечает постоянно колдующий над пультом музыкант Леонид Левин) выстроена таким образом, что главное в ней именно текст: не пропадает не то что ни одного слова — ни одной буквы, ни одного знака препинания.
С. Романюк и Д. Лебедев в сцене из спектакля.
Фото — Н. Губенко.
Перед нами как будто спектакль в модном нынче формате эскиза или читки — но это именно «как будто». Осознанный минимализм — и режиссерского рисунка, и актерской игры, и сценического оформления — призывает нас сосредоточиться на главном: не на театрализации, а на осмыслении пушкинской пьесы.
Все актеры наряжены в однообразную черную прозодежду, и это не случайно — ни Лев Стукалов, ни Дмитрий Лебедев, ни Ольга Кожевникова, ни Сергей Романюк не играют в этом спектакле каких-то конкретных ролей. Роли тут вообще не исполняются в привычном смысле этого слова — они эскизно обозначаются, примеряются, словно маски, и легко переходят от одного актера к другому.
Да и сами эти роли начинают в какой-то момент мерцать и двоиться. Так, из-под маски Гришки Отрепьева выглядывает вдруг «сам» Александр Сергеевич Пушкин, а рука об руку с ним — призрак царевича Димитрия, постепенно подменяющий собой фигуру Самозванца. Бориса в этом спектакле свергает не конкретный человек, а именно призрак, химера — абстрактная идея неизбежного воздаяния за попранную справедливость.
Большой кусок красной парчи, яркий цветовой акцент в монохромной графике мизансцен, становится по ходу действия то порфирой Бориса, то облачением Патриарха, то платьем Мнишек, то знаменем Самозванца. В финале он послужит саваном Годунову — обычной тряпкой, в которую его наскоро завернут и прозаично уволокут за кулисы.
Сцена из спектакля.
Фото — Н. Губенко.
Прощальный монолог Бориса в спектакле отменен — Годунов хрипит, захлебываясь кровью, а Лев Стукалов иронично и буднично «переводит» эти хрипы красивыми и умными пушкинскими строчками. Возможность хоть чему-то научить следующее поколение, хоть немного изменить к лучшему ход истории не кажется режиссеру осуществимой. Абстрактная идея снова и снова воплощается потоками конкретной крови, которой очень скоро будут замараны все персонажи.
В оформлении Марины Еремейчевой нет ничего случайного. Большой черный стол и четыре стула — это пресловутый станок для игры, превращающийся по мере необходимости во что угодно: в подножие трона, в поле битвы, в скачущих лошадей и, наконец, просто в стол, за которым бражничают Варлаам и Мисаил или пишет свою летопись Пимен. Именно поворотом стола вокруг своей оси — тяжелым и скрипучим — обозначают в финале и совершившийся государственный переворот.
Народ в спектакле — три бессловесные бабы с выбеленными лицами и бессмысленно вылупленными в пространство глазами (Дарья Чернявская, Кристина Минкина, Наталья Свешникова). Как ни крути, но финальная пушкинская ремарка для них — не поступок, а естественное агрегатное состояние. Спектакль начинается и завершается завываниями ветра, постепенно переходящими в волчий вой, — и тут на память приходит скорее не пушкинская, а чеховская цитата — о громадной равнине и лихом человеке.
«Наш театр», ведущий последние годы как раз полупризрачное, пунктирно-эскизное существование, в очередной раз предъявил публике художественное высказывание такого удельного веса, что не заметить его, не сказать о нем в полный голос было бы огромной ошибкой.
Что такое эскиз спектакля
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Это пост для моих челябинских френдов/любителей театра: Что такое «творческая лаборатория» в театре?
Оригинал взят у 
cheldrama в Что такое «творческая лаборатория» в театре?
Чтобы узнать подробнее об участниках лаборатории,
нужно просто кликнуть по картинке
Все наши читатели прекрасно знают, что 27-29 сентября ’13 г. в Челябинском театре драмы пройдет творческая лаборатория «СЦЕНА: СВЯЗЬ ВРЕМЕН….». Однако, возможно, далеко не все отчетливо представляют себе, что такое эта лаборатория, зачем она проводится, кто в ней участвует, и какие события можно посетить в ее рамках (причем, совершенно бесплатно!). Обо всем этом и будет данный пост.
Итак, сама творческая лаборатория – это целый ряд всевозможных мероприятий, направленных на развитие театра, знакомство с новыми тенденциями, драматургами, пьесами, режиссерами, художниками, хореографами, театральными деятелями, критиками и т.д.
В рамках лабораторий, как правило, осуществляется постановка читок, эскизов спектаклей, проведение мастер-классов, презентации новых околотеатральных книг, дисков, программ, встречи с театральными деятелями; а каждая постановка, показанная в рамках лаборатории, обязательно обсуждается критиками и участниками в открытом режиме.
Цель подобных лабораторий – придание очередного импульса развития отдельно взятому театру, а при удачной читке или эскизе спектаклей – дальнейшее создание спектаклей на основе представленных работ.
Теперь о том, что такое эскиз спектакля по той или иной пьесе. В отличие от читки, когда основной целью показа является именно презентация конкретного текста, эскиз является более самостоятельной работой по пьесе (а иногда лишь по мотивам пьесы). Это уже авторская работа постановщика, которая проходит в тесном сотрудничестве и соавторстве с актерами, так как на все это отводится, как правило, три или четыре дня. В результате, во время показа актеры читают текст с листа, но вместе с тем и проживают свои роли, играют, а насколько подробно – каждый раз это зависит от конкретного текста, режиссерского решения, того, что удалось успеть сделать за несколько репетиционных дней.
Уникальность этих показов заключается в том, что перед зрителем они предстанут всего лишь один раз. И абсолютно неважно, получит ли тот или иной эскиз свое продолжение в виде постановки спектакля. Если нет, то все, это просто напросто больше никогда не повторится. А если да, то все одно это будет уже нечто другое – иные декорации, костюмы, другая работа артистов, более развернутая и насыщенная режиссура и т.д.
Так что в любом случае это единственный шанс увидеть знакомых артистов в новой работе, иногда в оригинальном и совершенно непривычном пространстве – в рамках нашей лаборатории будут показы и в «большом репетиционном зале» (эскиз по пьесе «Ипотека и Вера, мать ее»), куда обычный зритель вообще никогда не попадет, а также мы откроем «третью сцену» (все презентации, встречи, а также эскиз «Кота стыда» пройдут именно там), и зрители лаборатории смогут посетить ее первыми.
В конце каждого лабораторного дня – после вечерних показов – состоится открытое обсуждение представленных за день эскизов, в которых будут участвовать как приглашенные критики и участники лаборатории, так и зрители, которым это интересно. А это на самом деле очень интересно, ведь именно здесь любой человек может соприкоснуться с тем, как понимает, как оценивает и обсуждает театральное действо профессионал, что, в свою очередь, довольно сильно отличается от обычного зрительского восприятия, и порой позволяет открыть для себя увиденное с совершенно иной стороны, а в дальнейшем воспринимать спектакли совершенно иначе.
Что касается предстоящих показов, то на протяжении нашей лаборатории пять режиссеров за четыре дня должны создать пять эскизов по разным пьесам, которые соответствуют названию лаборатории: «СЦЕНА: СВЯЗЬ ВРЕМЕН. Русский репертуарный театр начала XXI века: традиции и новации».
В эскизах в общей сложности будет занято тридцать два артиста нашего театра (большая часть труппы). Обо всех постановщиках, драматургах, критиках и театральных деятелях вы можете подробно узнать, кликнув на заглавную картинку лаборатории и этого поста.
Один из принципов творческих лабораторий – бесплатное посещение зрителями всех событий. В силу того, что основные цели лаборатории внутритеатральные, то большой рекламной компании для привлечения огромных зрительских масс не проводится. Но те, кто активно ходит в театр, кто любит театр, знает наш театр и наших актеров, совершенно точно проведут с большим интересом эти лабораторные дни в нашем театре.
Вход на все мероприятия лаборатории по предварительной записи.
Мимолетности: что остается от эскиза
Альтернативная история театра могла бы сложиться из эскизов. Но зафиксировать такую историю почти невозможно. Слишком быстротечна и неуловима эта театральная материя. Эскизы нечасто довоплощаются в спектакли, еще реже эти воплощения бывают удачны. В любом случае спектакль — это уже что-то другое. Не то, что увидели участники лаборатории в немногочисленные зрители, пережившие короткий, но очень важный коллективный опыт
Во время режиссерской лаборатории в городе В. С-кой области в гостинице ночью на меня набросилось зеркало. Подло, вероломно, со спины. Утром, обнаружив меня в крови и номер в осколках, администратор гостиницы пыталась пенять на вчерашнее ярко выраженное состояние алкогольного опьянения и требовать внушительный штраф за порчу казенного имущества.
Требование было встречено гневным отказом. Опьянение — эка невидаль для всякой порядочной лаборатории. Бывало, и зеркала били, и окна, и чего только не били. Но нападение сзади — это уж увольте.
Одному Богу известно, что произошло той ночью между нами — мной и гостиничным зеркалом. Возможно, я хотела доподлинно выяснить, какой из эскизов, созданных в лаборатории, театр предложит доделывать, чтобы включить уже полноценный спектакль в репертуар. И бедное, но честное зеркало, заглянув в ближайшее (каких-то четыре дня на все про все) будущее, ответило как есть: а никакой. Ничего от этой лаборатории не останется.
Правду сказало зеркало. Ни один из трех эскизов — вполне, надо сказать, удачных — театр не предложил доделывать. И ведь артисты в первый же день предупреждали: не будет этого, не рассчитывайте, и мы уже не рассчитываем ни на что, просто поработаем, как сможем. Почему? Потому. Никому это здесь не нужно, у нас свои спектакли есть и свои режиссеры. А денег нет. Нечего и мечтать. Так и вышло. Показы прошли. Зрители проголосовали за. Обсуждения состоялись. Помреж Таня подарила красивый камушек на память и принесла попрощаться штатную театральную кошку Дусю. Руководство закатило банкет (на который не позвали артистов, ибо всех кормить — не напасешься). Лаборатория закончилась. И ничего от нее не осталось, кроме смутной памяти и маленького шрама от осколка зеркала под левой коленкой.
Российский театр — медленный театр. Три года надо «жить с материалом». Полгода уговаривать худрука. Два месяца страдать над распределением. Месяц сидеть за столом. Еще месяц — вставать на ножки. Потом сделать перерыв, потому что елки или, наоборот, лето. В экспедицию месяца на полтора съездить. Уйти в глубокую депрессию. Запить. Вернуться. Поменять состав. Выйти на сцену. Уйти в короткую депрессию без остановки процесса. Выпустить спектакль. Лежать. Начать жизнь с новым материалом. Раз в пару лет делать вводы в старый спектакль, пока на сцену не выйдет внучка исполнительницы главной роли и не сменит бабушку еще лет на двадцать. Умереть. Смотреть с неба, как в твою память играют твой тот самый спектакль, и актеры утирают слезы рукавами костюмов, сшитых полвека назад.
Так нужно. Правда, в XXI веке так уже почти ни у кого не получается, но есть некое коллективно-бессознательное знание, что так — правильно и хорошо. Кому хорошо, чем хорошо? Не дает ответа.
А что такое лаборатория? Пшик! Эфир, дождик грибной, искры, мелькания. Прилетели, пошумели четыре дня — и готово. Как говорит всякий раз на первой встрече актеров и режиссеров великий и ужасный Олег Лоевский: «В первый день вы будете знакомиться, во второй день вы будете жаловаться, а на третий день вы осознаете, что послезавтра у вас премьера».
Лабораторий по всей стране сегодня проводится множество. Технически, с точки зрения организации процесса, они могут отличаться, но суть, в общем, одна. Средняя режиссерская лаборатория выглядит примерно так: 3—5 молодых режиссеров (очень относительное понятие, ведь российский театр не только медленный, но и взрослый, и примерно до сорока пяти лет режиссер может считаться молодым и даже подающим надежды) приезжают в город, где проводится лаборатория (или просто приходят в театр, если это их родной город). У режиссеров и их команд есть от четырех дней до двух недель, чтобы создать эскиз спектакля. Драматургический материал заранее выбирает театр и/или куратор лаборатории, реже — сам режиссер. Распределение тоже как правило делается заранее, дистанционно, по сайту театра или рекомендациям директора/худрука. Отсюда вечный лабораторный анекдот: «Потомственный режиссер Анастасия, делаю распределение по фотографии. Дорого».
Лаборатория может проводиться на фестивале (московская «Территория», красноярская «Вешалка», казанские «Ремесло» и «Науруз», самарская «Золотая репка» и т. д.), а может организоваться отдельно, сама по себе. В первом случае эскизы посмотрит гораздо больше зрителей и критиков, во втором — как получится. Лаборатория может иметь общую тему, критерий отбора материала (современная проза для подростков/ трагедии Шекспира/ пьесы местных драматургов и т. п.), но довольно часто афиша финальных показов выглядит слегка шизофренически: например, «Жанна» Ярославы Пулинович, «Холостяки и холостячки» Ханоха Левина, инсценировка какой-нибудь вечной классики, «У ковчега в восемь» Ульриха Хуба. Это обычно связано с желанием удовлетворить конкретные запросы театра, его репертуарные потребности: например, театру нужна одна крепкая постановка на двух «народных» стариков, что-то на молодежь и для молодежи, одна нестыдная комедия (стыдных и так навалом) и что-то новенькое 6+.
Бывают лаборатории, организованные благодаря частной инициативе руководителей театров, а бывают — вписанные в большие программы (самая важная и масштабная из них сегодня — программа поддержки театров малых городов, которую проводит Театр наций, она состоит из системы лабораторий по всей стране и большого фестиваля).
Бывают еще лаборатории других типов — например, когда большой мастер набирает стажеров-учеников и делает с ними работу. Бывают всякие коллаборации — «режиссер плюс художник в городском пространстве», «молодые драматурги и немолодые композиторы», «модное архитектурное бюро плюс театр кукол» и так далее, насколько кураторской фантазии хватит.
Описывать отличия разных типов и видов лабораторий можно почти до бесконечности, но общие видовые признаки выделить не так уж сложно:
Огромный стресс для всех участников процесса, невероятный выброс самых разных энергий, репетиции по двадцать часов в сутки, массив текста, который обычно с трудом учится за три месяца, а тут выучивается за четыре дня. Ссоры, слезы, ночные пьянки, сценография и костюмы из подбора в худшем смысле этого слова, показ, обморок, прощальный банкет.
Да, видимая цель лабораторий — без риска для всех участников пополнить репертуар театра хорошими спектаклями. И в самом деле, это отлично отлаженная, прекрасно работающая система: даже у меня, не самого востребованного и довольно ленивого режиссера, из двух десятков лабораторий шесть-семь эскизов стали потом полноценными спектаклями. И театры потихоньку привыкли к такому формату работы. Даже богатые по российским меркам столичные институции стали все чаще устраивать лаборатории, чтобы не покупать котов в мешках, познакомиться, наладить связь, посмотреть на промежуточный, но все же результат. Но это ли главное?
Сейчас многие говорят о том, что эскиз — это не личинка спектакля, а отдельный вид театрального искусства. К этому трудно привыкнуть. Как до ХХ века считалось, что ребенок — это такой недоделанный человек, а потом, после всех войн и гуманитарных катастроф, люди вдруг поняли: нет, ребенок — это не недовзрослый, а отдельная сложная личность. Так и в театре, переживающем кризис репертуарности, академичности и монументальности, эскизы вдруг выделились в отдельный, очень важный для развития всего театрального искусства жанр (вид? род? тип?)
Эскиз — это как яичница. Нужно есть сразу, пока горячая, и ни в коем случае не надо пытаться потом разогревать. Эскиз — это как знаменитый эксперимент с матерью, которой включили за железной дверью запись крика ее ребенка. Один раз мать выбьет дверь и обнимет холодный магнитофон, во второй раз — просто надорвется (или пошлет экспериментатора ко всем чертям). Эскиз — это как шпагат, на который, как известно, один раз можно посадить любого человека. Эскиз — это то, что нельзя повторить, даже если на показе сделанная за четыре дня работа выглядит абсолютно законченным произведением.
На этом, кстати, горят многие. Горят театры, которые последнее время очень полюбили включить удачный эскиз «как есть» в репертуар, радостно сэкономив на гонорарах и постановочном бюджете (иногда режиссеры узнают об этом совершенно случайно, увидев афишу в интернете), а потом удивляясь, чего это новый спектакль не живет, а рассыпается на третьем показе? Горят сами режиссеры, приезжающие доделывать успешнейший, блестящий эскиз с намерением «немножко уточнить мизансцены и дошить костюмы» и обнаруживающие, что сделанное во время лаборатории похоже на табуретку — крепкая, надежная, иногда даже красивая, но не поддающаяся совершенно никаким изменениям штуковина. Которую нельзя переделать ни в кресло, ни в изящную этажерку, ни тем более в пароварку или пылесос. И которая при этом, если ничего не трогать, гарантированно развалится через месяц. Независимо от того, сколько гвоздей в нее вбить во время долгого репетиционного периода. Или наоборот, эта штуковина похожа на тень от прозрачной паутины, пропускающей солнечные лучи так, что на стене образуются картины невероятной красоты, ты видишь эти картины ранним утром 10-го, скажем, июня, а уже к вечеру пойдет дождь, паутину смоет, а ты даже сфотографировать не успел.
Приходится крутиться, выдумывать способы, пробираться на ощупь. Иногда все равно ничего не получается. Иногда получаются прекрасные спектакли. Вылупляются из эскиза, как бабочка из куколки. Бабочка летит дальше, далеко или до ближайшего куста, долго или до ближайшего полудня, попадает в богатую коллекцию или погибает в сачке второклассника, но — летит. Или не вылупляется и никуда не летит. Но куколка-эскиз в любом случае погибает. Остается в смутной памяти трех-четырех десятков зрителей, команды и Лоевского (в последнем случае память обычно довольно ясная). Но все-таки остается. Камушком в кармане осенней куртки. Шерстью кошки Дуси на старом свитере. Шрамом под левой коленкой.
И главное — остается опытом. Это коллективный опыт немногочисленных зрителей, который удивительным образом накапливается и меняет атмосферу театра, а иногда целого города. Еще три года назад в каком-то маленьком и не очень театральном городе, на первой лаборатории, во время обсуждения невиннейшей пьесы Пулинович или Иванова зрители только что с кулаками не бросались на режиссера и актеров. Кричали о безнравственности и падали в обморок от слова «жопа». А теперь, смотри-ка — приходят сами, смотрят, рефлексируют, спорят совсем о другом, просят включить в репертуар, хотят еще.
Это и актерский опыт. В 2018 году уже хорошо видно, как изменилось отношение актеров к лабораториям: уходит раздражение, недоверие, непонимание, кому это все нужно. Актеры стали понимать, что лаборатория — это отличный способ показать себя, и нередко вдруг в эскизе невероятно раскрывается артист, а чаще — артистка, которые лет десять толком не выходили на сцену или играли что-то невнятное. И худрук после показа только руками разводит: ну ничего себе, надо же, какая у нас, оказывается, мощная Люся есть! Работа над эскизом, может, и не продолжится, но факт наличия мощной Люси в труппе уже никуда не денется. Да и в любом случае пять дней интенсивнейшего (вне зависимости от качества драматургии и уровня дарования режиссера) стресс-тренинга не могут не быть полезны для любого актера.
И это, разумеется, огромный режиссерский опыт. Ты всегда можешь попробовать что-то, что по разным причинам еще долго не рискнул бы попробовать в «настоящей» постановке. Я так пару раз даже менялась пьесами с другим режиссером перед началом лаборатории: например, мне сейчас очень хочется попробовать принюхаться к многофигурному полотну по классике, на большой сцене, а коллега никогда не пробовал работать с вербатимом. На самом деле после третьей-четвертой лаборатории любой режиссер насобачивается очень ловко делать удачные эскизы — само по себе это не так уж сложно. Внимательно прочитать пьесу, определиться с жанром и стилем, быстро выбрать правильное (интересное) пространство, придумать один яркий режиссерский ход, протянуть его на час действия, не дать артистам себя съесть, все разобрать и потом собрать обратно так, чтобы на столе не оставалось лишних деталей. Это нетрудно — и неинтересно. Интересно рисковать, пробовать, ошибаться, лажать, получать по мозгам, плакать, пробовать снова.
Ну и, конечно, лаборатории — это уникальный механизм развития и поддержки профессиональной среды, где то самое «чувство здоровой конкуренции» — действительно здоровое, где режиссеры, мотающиеся круглый год по городам и весям, встречаются и обмениваются опытом, советами, новостями, сплетнями, переживают друг за друга, бесконечно разговаривают, смеются, пьют, не пьют. Это очень, очень важный механизм. Особенно по нынешним временам. Это почти как в окопе вместе посидеть, как в разведку сходить. Если ты с коллегой был на Сахалине, в Магнитогорске и Шарыпово, ты вряд ли будешь подписывать против него доносы и отжимать у него театр (хотя всякое, конечно, может быть).
Так что зеркало все-таки не зря получило в морду (или что там у зеркала бывает). От лаборатории остается лаборатория. Тень от паутины не хуже монументального здания только потому, что первая исчезнет через час, а второе простоит веками. А может быть, даже лучше.
