Манга Дом Митараи горит | The Mitarai’s house is on fire | Mitarai-ke, Enjou suru
Если не работает, попробуйте выключить AdBlock
Вы должны быть зарегистрированы для использования закладок
Информация о манге
Задавайте вопросы, обсуждайте героя, конкретные детали
В этой манге еще нет ни одной главы.
Сборник из семи историй:
1. Blood-sucking Darkness
2. The Ghosts of Golden Time
3. Roar of Ages
4. Mystery of the Haunted House
5. Glyceride
6. The Earth-bound People
7. The Call of the Condemned
Продолжение истории Совершенный мир (Perfect World). Нарисовано специально для сборника Le Théâtre de A.
12-13. Похожий на чайную ложечку (Looks Like a Teaspoon)
История школьника, переодевшегося в Алису и хулигана, погнавшегося за ним в Страну Чудес.
14. История голубого жемчуга (The Pearl Blue Story)
Говорят русалок не существует, так ли это на самом деле?
15. Я – фортепиано (I Am a Piano)
История о злоключениях девочки-фортепиано.
16. Парад (Parade)
— Как молодая невеста, Вы несете ореол добра и непорочности, изгоняя бесчестие и грязь этого мира из себя.
— Так у грешника, есть доля мрака, зла и скверны.
Следовательно, благодаря вашему слиянию, все будет замечательно.
Ryouta Mitarai/Рёта Митарай
Ryouta Mitarai/Рёта Митарай запись закреплена
Показать полностью.
Внешность:
Рёта имеет очень худое, немного хрупкое тело. У него мешки под глазами и слегка трусливая поза, которая придает ему тревожный внешний вид. Имеются короткие, светло-коричневые волосы и карие глаза. Митараи носит черный костюм с зеленым галстуком и знаком «Фонда Будущего».
Личность:
Митараи очень застенчивый человек, известен как серьезный молодой человек с очень сильным чувством справедливости. Его часто дразнили из-за его индивидуальности одноклассники в школьные годы.
Он, как и Макото Наэги, хочет наполнить мир надеждой. Тем не менее, из-за этого Рёта постоянно беспокоится. Несмотря на это, Митараи остаётся расслабленным и не похоже, чтобы он получал достаточное количество сна.
В прошлом, во время учёбы в Академии Пик Надежды, он постоянно запирался в своей комнате, чтобы работать из-за надвигающихся сроков.
Во время трагедии:
Неизвестно, как Рёте удалось пережить трагедию целым и невредимым, сопротивляясь падению в отчаяние. Предполагается, что он сбежал из Академии Пик Надежды. Через некоторое время завербован Коичи Кизакурой для «Фонда Будущего», стал главой 10 дивизии. Его ответственность как лидера: помочь контролировать и осуществлять программы образования и культуры в районах.
Трудно быть богом: как благотворитель решила распоряжаться судьбами
Четвёртые сутки пылают страницы. Благотворитель, создатель фонда «Дом с маяком» Лидия Мониава превзошла, кажется, саму себя. Теперь публичная святая не ограничивается критикой в адрес общества и родителей детей-отказников, а… разыскивает их в интернете. Родителей, родственников, словом, всех, кому можно с моральных своих высот внушить чувство вины.
Но обо всём по порядку. Вот кусок текста Мониавы, который собрал более 4 тысяч комментариев.
«Сейчас няня из «Дома с маяком» оформила опеку над ещё одним паллиативным ребёнком из интерната. Нам стало интересно — кто его родители, живы ли они, как они выглядят? Одна ночь в социальных сетях, и я нашла всех — маму, папу, братьев, сестёр, даже тайных внебрачных детей папы, родственников, друзей. Их фотографии, их интересы, их друзей и многих родственников.
Боже, как же этот ребёнок похож на своего папу! И на маму! Я узнала, что родители уже умерли. Хотя в интернат они отдали ребенка гораздо раньше, еще при рождении. Родители — творческие интересные люди, известные в своей сфере, с хорошей карьерой и кучей поклонников. Вот в соц сетях братья и сёстры этого ребёнка, их родственники, друзья родителей. Я написала всем кроме детей (хотя их я тоже нашла в соц сетях) сообщение, что мы забрали из интерната такого-то ребёнка и хотели бы наладить связь с его родственниками, братьями и сёстрами, помогите пожалуйста.
Сказать, что все эти люди были в шоке — ничего не сказать. Оказалось, что они не знали, что этот ребёнок вообще существует, или что он жив, а не умер в роддоме (эту версию врачи видимо массово советуют родителям, которые отдают детей в интернат — «а вы скажите всем, что он умер»).
Я поняла, что родители много лет хранили свою тайну и умерли с этой тайной. Как сказал один из друзей семьи — вероятно, раком мама заболела в молодом возрасте — как раз из-за этой тайны, которая разрушала её изнутри…»
Тут прекрасно решительно всё! И то, что Лидия, наконец, осознала себя господом богом. Принявшись вершить судьбы — например, обнародовать семейную тайну. И то, что, оказывается, рак возникает от нехороших поступков (господи, я надеюсь, это не читают онкологи и просто медики).
Абсолютное ощущение, что Лидия свет Мониава вещает нам откуда-то из 16-го века, где нет понятия личной и семейной тайны, где болезни материализуются «из греха» и в целом миром правит мракобесие. Человеческая цивилизация так и не начиналась!
Но дело даже не в этом. Главное, что пугает меня в этом белопальтовом демарше — тенденция. Я давно подозреваю, что посредством Лиды и прочих «святых» на госсодержании родное государство тихо, под вой возмущённых и одобряющих, разделывается с системой ПНИ. И в целом с институтом профессиональной помощи и содержания инвалидов.
Действительно, зачем они? Проще убедить дядь и тёть, сестёр и братьев, что ребёночка оставлять нехорошо. А если не убедить — то запугать, у Монивавы огромный медийный ресурс в руках, любого родственника отказника можно припереть к стенке только угрозой огласки.
И, главное, всё это античеловеческое и антигуманное, по сути, движение происходит под лозунгами об интересах детей! Детей в паллиативном состоянии, как это принято у Мониавы, поднимают с кроватей и колясок вместо флагов и идут ломать систему.
А если вам что-то не нравится — вы чудовище и просто деткам не сострадаете.
Второй и важный вопрос: если подобные «разоблачения» (ваши родственники, мол, отказались от ребёночка) станут нормой — мы автоматически получаем снижение потребности в социальном жилье для таких детей. То есть государство экономит не только на ПНИ, специалистах, но и элементарно на квартирах. И всё это под красивые и звучные речи об инклюзии.
Я давно уже выявила закономерность: как только в моей стране начинает звучать с трибун что-то пафосное — ищи, где и кому выгодно. И Мониава здесь, к сожалению, может выступать не в качестве отдельно взятой городской сумасшедшей, а в качестве тарана для продвижения идей, которые элементарно снизят государственные расходы на социалку. Но говорить об этом почему-то никто не хочет.
Выпав из состояния ступора, я спросила свою подругу, известного адвоката Сталину Гуревич, о том, как с правовой точки зрения выглядят действия Мониавы. Вот её ответ:
«Сбор и распространение информации о частной жизни лица в нашей стране запрещено под угрозой уголовного наказания. Лида пытается оправдаться и вводит в заблуждение своих подписчиков, мол, она действовала по просьбе опекуна, в интересах ребёнка. Но никакие просьбы не могут служить оправданием для подобного беспардонного вмешательства в личную жизнь граждан, тем более потерявших близких людей. И конечно, никакие интересы ребёнка не могут оправдывать распространение личной тайны среди знакомых и соседей биологических родителей опекаемого. При этом, обратите внимание, что пишет Мониава: «нашла даже тайных внебрачных детей». Зачем? Как она собирается использовать эту информацию, если родные мальчика не исполнят пожелания святой Мониавы? Очень надеюсь, что люди, в чью жизнь настолько бесцеремонно ворвался человек, возомнивший себя равной Богу, обратятся с заявлением о привлечении её к уголовной ответственности. Все основания для этого есть».
Только, боюсь, не обратятся. Вся эта модная риторика об инклюзии из безобидного кликушества давно превратилась в партийные установки. Внушение чувства вины пополам с гласностью — роковое сочетание. Люди боятся, чего Мониава, собственно, и добивалась.
И со стороны это выглядит даже не как добро с кулаками, а как добро с увесистой дубиной, и смотреть на это страшно. И, кажется, никто её не в силах остановить. А особенно — учитывая предполагаемых интересантов всей этой кровавой карусели.
Читайте по теме: Про уродов и людей
12 отличных японских детективов для тех, кто устал от Шерлока Холмса
Детективный жанр родился на Западе, но покорил и Восток: японцы позаимствовали лучшее у британских и американских классиков — и во многом обставили учителей. Кинокритик Алексей Васильев рассказывает о пути, который прошел японский детектив за последнее столетие, и советует книги (и не только книги), которые понравятся любителям загадок.
На закате дня 18 марта 1978 года молодой мужчина просыпается на скамейке детской площадки. Он не помнит, где припарковал машину, как попал на задворки спального квартала Токио, не помнит, где и кем работает, не помнит своего имени и жизни своей не помнит тоже. Зато, мечась по району, он обнаруживает, что с точностью до жеста может предсказать, какая картина ждет его за углом. Например, вон в том закоулке парень даст пощечину девушке, а она бросится к нему, беспамятному, под ноги с шепотом «Помогите мне!» — так и происходит. Наш герой даже рад, что потерял память: «С прошлым меня ничто не связывает. Следовательно, страдать не по чему. Я будто только что появился на свет. Я абсолютно свободен». Одна беда — вместо лица в отражении он видит какое‑то подобие тыквы, а потому старается избегать зеркал. Через пару месяцев он найдет свои права, адрес и дневник, из которого выяснит, что его жена и маленькая дочь погибли из‑за двух аферистов, якудза и ростовщика, а сам он стал убийцей и в итоге потерял память.
Обычный вроде бы сюжет криминального романа, характерный для Японии 1970-х, когда в моде был так называемый социальный детектив — про то, как простые люди становятся жертвами афер. Странность его — почти столь же красноречивая, как тыква вместо собственной головы, — в том, что роман написан в 1988 году человеком, который в начале 1980-х расправился с засильем социальщины в японском криминальном жанре и повернул историю японского детектива вспять, к золотому веку с его шарадами. Его зовут Содзи Симада. А книга, завязку которой мы изложили, вышла два месяца назад в уже обросшей паствой преданных поклонников серии издательства «Эксмо» «Хонкаку-детектив».
Содзи Симада позапрошлой осенью посетил Москву по случаю русской публикации своей второй книги о приключениях сыщика-астролога Киёси Митараи. «Дом кривых стен» (1982) настолько типичен для жанра, что его краткое описание — уже исчерпыващий ответ на вопрос, что такое хонкаку-детектив. Гости набиваются в причудливый дом на утесе северного острова Хоккайдо в канун Рождества. Одного из них находят заколотым ножом в запертой изнутри комнате. Зато кривой домишко набит механическими устройствами — вращающейся башней, мостом с подъемником, куклой-гимнастом, повествование сопровождается подробными схемами комнат с расположением гостей, окон, дверей и предметов меблировки, а также графиками перемещения персонажей. Хонкаку-детектив — этакий синтетический продукт идеального сотворчества Агаты Кристи, Джона Диксона Карра и Эллери Квина, где все доведено до шаржа, до абсурда, до чистой механики головоломки окровавленного кубика Рубика.
В тогдашнем интервью «Афише Daily» и предисловиях к другим романам серии Симада говорил, что создал хонкаку как реакцию на засилье социального детектива, где вместо порожденных исключительными умами «невозможных» убийств были происки организованной преступности и махинации корпораций, а вместо сыщиков-одиночек, сопоставляющих факты в своей черепной коробке, — тараканьи бега полчищ полицейских и хаос журналистских расследований. Такие книги за счет правдоподобия отнимают у читателя удовольствие от игры, возможность посоревноваться с сыщиком и первым найти разгадку. Симаде удалось развернуть жанр «в нужном направлении»: за ним ринулись толпы не только писателей, но и мангаки и авторы аниме — и хонкаку-детектив вот уже сорок лет остается главным развлечением Японии, в то время как на Западе только сейчас дает первые достойные золотого века побеги (см. «Семь смертей Эвелины Хардкасл» Стюарта Тёртона).
Что же заставило Симаду обратиться в третьем романе о Митараи именно к той девиации жанра, с которой он боролся, — тем более что роман позиционируется как его «Этюд в багровых тонах», подробный портрет сыщика, еще не раскрывшего своих самых шумных дел?
Симаде стало мало борьбы с социальным детективом, создавая превосходные образцы детективов «нужного направления». В 1980-х романам хонкаку все еще ставились в укор картонные герои и надуманные ситуации, в то время как социальному детективу приписывалась прогрессивность — ведь он выскрывает язвы общества и системы. Симада, судя по всему, захотел разрушить лживость такой позиции не плакатными заявлениями, а закодировав спор в форме самого детектива. Он создал роман, где социальный детектив обнаружил бы свою ущербность на полях, собственно, детективного сюжета, — и преуспел.
Он рисует человека просто жертвой организованной преступности или коррупции, чьим самым активным поступком может быть лишь месть. Протестное сознание склонно переваливать вину на систему, в то время как «мир человека вот где», как говорит в новом романе Митараи, прикладывая палец к виску. Как раз «картонный» хонкаку-детектив воспевает способность человека к собственному умозаключению и ежесекундному проявлению свободной воли, хотя для этого нужно принести жертву: отказаться от химер «настоящей жизни», встать от нее в сторонке, чтобы видеть ясно, не замутненными привязанностями глазами. Митараи сравнивает людей, занятых благоустройством своих семейных очагов, с рачками, чьи домики разрушит легкий взмах хвоста проплывающего кита: «Какой‑то рачок отчаянно обороняет свою крошечную норку и готов отдать жизнь по самой бросовой цене, чтобы всем семейством любоваться на какую‑нибудь хреновину вроде вырезанного из консервной банки значка или селедочной головы, передающейся из поколения в поколение, и молиться о загробном блаженстве».
В критический момент Митараи приходит на помощь герою-рассказчику верхом на мотоцикле, как рыцарь с обложки пластинки Чика Кориа 
, протягивает руку, приглашая в мир чистого наслаждения интеллектом, — и тот с радостью принимает ее.
Большего рассказать и объяснить мы не можем: жанр детектива не позволяет раскрывать его секреты, а Симада закодировал свою битву с социальным детективом в саму форму, в уловки, на крючок которых он ловит читателя. Разгадать эти уловки, со всем пониманием происходящего принять участие в новой игре поможет знание пути, который прошел японский детектив. Поэтому вместо того, чтобы интерпретировать замысел Симады, мы предлагаем список лучших японских детективных романов, доступных на русском языке. Знакомство с ними позволит вам войти в контекст, необходимый для того, чтобы сразиться в новой шараде Симады на равных с японцами.
Эдогава Рампо «Чудовище во мраке» (1928)
Детектив пришел в Японию со столетним опозданием. В советскую антологию «Веские доказательства» (1987), проследившую путь жанра от По до Чандлера, включен рассказ Рюноскэ Акутагавы о взаимоисключающих показаниях свидетелей убийства «В чаще» (1922), по которому был снят и первый японский фильм, вышедший в зарубежный прокат, — «Расемон» Куросавы.
Сами японцы датируют рождение отечественного детектива 1923 годом, когда была опубликована первая каноническая вещь — «Медная монета» Эдогавы Рампо. Писатель взял для своего псевдонима иероглифы, произношение которых идентично японскому произношению имени «Эдгар Аллан По». Как и у По, новеллы ужасов и арабески у пионера японского детектива соседствуют с рассказами о расследованиях пижона Когоро Акэти, который разоблачает всяческие потусторонние мотивы необъяснимых убийств, выводя на чистую воду злоумышленников из плоти и крови. У нас, увы, не переведены романы о подвигах Акэти, где он срывает маски с темных сил, со всех этих «Адских клоунов», «Черных ящериц» и «Двадцатиликих», но доступны изысканные в своей обманчивой простоте повесть «Простая арифметика» (1929) и рассказы («Психологический тест», 1925; «Невероятное орудие преступления», 1954), по эффективности развязок и приемов запутать читателя затмевающие многие опыты английских современников.
Однако сам Рампо — и по праву — считал своим лучшим романом «Чудовище во мраке», в котором Акэти отсутствует. Удивительно, что с ним согласились советские книгоиздатели, начав знакомство с Рампо в 1979 году именно с этой книги: она изобилует непристойными ужасами.
Уже в этом раннем образце японского детектива налицо то, что станет национальной отличительной чертой жанра: подчеркивание его самоценности, словно все, что не имеет отношения к сочинению и распутыванию загадок, — дело вторичное, всего лишь жизненный компост, чтобы было из чего собирать мотивы литературных преступлений. Рассказ ведется от лица прославленного автора детективов, типичного мастера хонкаку, которого интересуют только логика и механизм расследования, а потенциальным преступником представляется его коллега и оппонент по спорам в детективных журналах — автор-«социальщик», заботящийся только о психологии преступников. Издеваясь над замужней женщиной, этот автор воплощает в жизнь сюжет собственного рассказа «Развлечения человека на чердаке» — который, вообще-то, является рассказом самого Рампо 1925 года из серии о Когоро Акэти.
В известном смысле «Чудовище во мраке» стало для Рампо романом философии в действии, в котором он взял за основу собственное литературное раздвоение личности (нагнетатель ужасов или их разоблачитель?) и попробовал решить внутренний спор — какому из двух «я» отдать предпочтение, — столкнув две своих ипостаси на полях детективного сражения.
Сэйси Ёкомидзо «Убийство в хондзине» (1946)
Во второй половине 1930-х в милитаристской Японии детективы запретили, как и все западное и упадническое, — зато после войны музыку было не остановить. Самый способный ученик Рампо, Сэйси Ёкомидзо, вывел на арену нового, совершенно противоположного светскому хлыщу Акэти, великого детектива — взъерошенного странствующего сыщика Коскэ Киндаити. Вообще-то, Киндаити окончил американский университет, а бродит в обносках потому, что «витает высоко над всеми заботами и страстями мира». Именно этот его самоотвод от житейского круговорота, в котором люди ослеплены охраной своих «ценностей», вроде любви, семьи, дома, благополучия, репутации, позволяет ясно видеть механизм совершенных преступлений сквозь слои тумана.
А туман Ёкомидзо напускает густой — неслучайно его называют «японским Джоном Диксоном Карром»: тут и убийства по старинным проклятиям («Дьявольская считалочка», 1959, где подлинной причиной серии живописных убийств весьма остроумно становится совсем не древняя песенка с предсказанием, а приход в Японию звукового кино), и карты сокровищ, подземные гроты, потайные ходы и воскресшие самураи («Деревня восьми могил», 1951), и призраки («Дом повешенной на Больничном спуске», 1975), и события, нарушающие всякие законы физики, вроде неподъемного литого колокола, который разные свидетели видят в разных концах острова, словно он разгуливал в час убийства («Остров Гокумон», 1948).
Поистине поэтическим ужасом пронизано первое дело Киндаити об убийстве в хондзине (это такой японский феодальный постоялый двор). Двое новобрачных в первую ночь одни в запертом изнутри флигеле, тихий снег, на котором не осталось следов, и вдруг — истошные крики, сбежавшаяся из главного дома родня, с трудом отпирающая флигель, и два зарубленных катаной трупа, а возле них — цитра-кото с окровавленными струнами. Все выглядит так, словно в снежную ночь, когда молодожены уснули, предметы, как в синтоистских мифах, ожили, запели свою зловещую песнь, устроили механический балет и совершили непостижимый акт изуверства. В каком‑то смысле так оно и было.
Но в своем дебютном романе Ёкомидзо оказался вровень с Карром еще и в том, что разгадка механизма убийства оставляет читателя, пожалуй, даже в еще большем ужасе, чем первоначальная необъяснимая картина преступления, — точь-в-точь как в карровской «Согнутой петле» (1938).
Сэйси Ёкомидзо «Клан Инугами» (1951)
После войны японцы возвращались из плена изуродованными, покалеченными. Этот мотив Ёкомидзо ловко использовал уже в своем втором романе «Остров Гокумон», но развил в самоигральную действенную составляющую детективного ребуса в «Клане Инугами», где один из наследников умирающего патриарха возвращается в день оглашения завещания буквально без лица.
Убийства в этом романе живописно-живодерские: отрубленная голова одного из наследников, вставленная в одну из садовых хризантемных скульптур, изображающих членов семейства в виде героев спектакля кабуки, человек, замороженный во льду озера головой вниз, так что торчат только ноги, расставленные ножницами, или буквой V.
Тем более что проза Ёкомидзо — это, конечно, чудо: расписывая сложные семейные древа, хитроустроенные убийства, обманные впечатления, где видимость событий не соответствует их сути, он сохраняет в своей прозе пружинистую, спешную поступь, какой мы совершаем прогулку на росистом бодрящем рассвете. Точно такую же, какой проходит сквозь жизни и судьбы запутавшихся во внушенных амбициях семей его герой Киндаити, внося в них ясность.
Сэйтё Мацумото «Точки и линии» (1958)
После двенадцатилетия герметичных загадок Ёкомидзо, строго ограниченных заборами старинных усадеб, деревушек на отшибе, богатых домов, Мацумото в первом же романе совершил революцию, подобно ветру пролетев вместе со своими героями-полицейскими через всю Японию, от Кюсю до Хоккайдо, расследуя подозрительное двойное самоубийство влюбленных: похоже, под старинную местную традицию, к которой издревле прибегали пары, если им не давали соединиться на этой земле, и к которой, кстати, там относятся без налета трагизма, в данном случае было закамуфлировано двойное убийство.
«Расписание поездов и самолетов в тексте дано по состоянию на 1957 год, когда проводилось расследование этого дела», — таким авторским примечанием завершает свой роман Мацумото, которому, похоже, неуклонно исполняющиеся рейсовые расписания помогали перетерпеть хаос жизни так же, как Шелдону Куперу — прибывающие в должный час поезда. Подлинные расписания играют в «Точках линях» ту же роль, что схемы расположения комнат и подозреваемых в романах Симады и Ёкомидзо. Это делает роман одновременно и традиционным, и особенным: математически, герметично решаемая загадка в то же время разомкнута в простор всей Японии. Книга имела освежающий эффект, тем более что японцы к тому моменту почувствовали первые ощутимые признаки грядущего благополучия. Любители путешествовать, в большинстве своем они еще не могли бороздить за свой счет весь мир, как примутся в 1990-х, но многие уже стали служить в корпорациях, где командировки были обычным делом.
А еще Мацумото оказался настоящей находкой для японского кино, ставшего в те годы цветным и широкоэкранным. Его расследования, непременно включающие поездки и перелеты по самым дивным и диковинным местам родины, позволяли создавать эдакие кинематографические эквиваленты «Клуба путешественников», где детективный сюжет служил таким же предлогом показывать красоты, быт и достопримечательности разных уголков страны, как мелодраматический сюжет в испанских фильмах тех лет служил предлогом дать Рафаэлю или Саре Монтьель спеть с экрана дюжину новых песен. Интересно, что нынче этот прием в форме детектива знакомить зрителя с разными уголками страны, создавая рекламу тамошним заведениям и угощениям, перекочевал в мультипликацию — в телесериал «Детектив Конан», отметивший на днях свой 1000-й выпуск.
Сэйтё Мацумото «В тени» (1964)
Мацумото становится и прародителем социального детектива, наметки которого были ощутимы уже в «Точках и линиях», но стали основой повествования в следующем романе, «Стена глаз» — о многоступенчатой финансовой афере и ее жертвах. Вместо выдуманных игрищ в убийство в домах на отшибе новому развитому обществу теперь предлагались дела из «реальной» жизни, о взяточничестве, коррупции, политических интригах. Неслучайно следователями в подобных романах часто выступают журналисты, проявлявшие в те годы в Японии и впрямь небывалую активность; по сути, некоторые книги Мацумото и его последователя Моримуры и представляют собой документальные журналистские расследования подлинных происшествий и политических скандалов.
Другая закономерность: жертвами этих тотальных махинаций в романах выведены молодые женщины, служащие или хостес. Иногда они попадают под перекрестный огонь, становясь в романе тем единственным трупом, который и позволяет ему все еще быть причисленным к жанру детектива, как случилось со стюардессой в «Черном евангелии» (1961), иногда становятся мстительницами, как сестра казненного по адвокатской халатности парня во «Флаге в тумане» (1961).
На русском таких сомнительно-детективных романов Мацумото издана тьма тьмущая: в СССР его переводили обильнее, чем Агату Кристи, и именно он стал автором вообще первого японского детектива, изданного у нас (в 1965 году, роман «Подводное течение», 1960). Среди них выделяется в лучшую сторону почему‑то не самый растиражированный его роман, «В тени». 32-летний востребованный фотограф, весьма приятный попутчик, чтобы колесить с ним по Японии, то забираясь в Японские Альпы, то любуясь озерами Тохоку, а возвращаясь в Токио, узнавать нравы хостес и напиваться в знаменитых барах Гинзы — с бесследного исчезновения хозяйки одного из них и начинается детектив. По ходу романа список «испарившихся» пополнится видным политиком и журналистом, вызвавшимся помочь фотографу в расследовании.
Второй же момент, переводящий роман из разряда приятных в исключительные — уникальный способ избавления от трупов. По сути, те, кого ищет фотограф, всю дорогу были у него буквально под ногами. Если бы не мастерская нарративная уловка писателя, заставлявшая видеть события в несколько искаженном свете, искажая причину и следствие, мы бы и сами легко поняли, в чем он заключается.
Позволю себе закончить рассказ о нем одним личным впечатлением. Роман был издан у нас в 1990 году. Несколько лет спустя я увидел его, навещая отца и выпросил почитать, а к нему он попал от кого‑то из сотрудников — да и вообще книжка была потрепанная, явно прошедшая через сотню рук. Какой же суеверный ужас охватил меня, когда я обнаружил, что страница с подробным описанием уничтожения трупов оказалась вырвана! Напомню, на дворе стояли лихие 1990-е, и каждую весну, когда сходил лед, на дне водоемов находили новые трупы с закованными в бетон ступнями. Я до сих пор думаю, что та книжка Мацумото стала причиной исчезновения не одного человека… Во всяком случае, я ее не вернул, положил под стекло и до сих пор храню как реликвию, содрогаясь всякий раз, когда мой взгляд падает на рваную обложку с красивым японским парнем, в панике бегущим в ночи мимо бумажных фонариков Гинзы.
Кётаро Нисимура «Остров Южный Камуи» (1970)
Нисимура развил тему железнодорожных расписаний из дебютной книги Мацумото до целого цикла романов о железнодорожных убийствах. На родине его музей — место паломничества, но для Запада он остается почти непроницаемым.
Впервые его перевели в США в 1978 году для антологии «Японская дюжина», выпущенной знаменитым «Детективным журналом Эллери Квина»: это был рассказ «Шантажист», тремя годами позже опубликованный и на русском в журнале «Ровесник». Но по удивительному стечению обстоятельств мы стали обладателями изумительного сборника повестей и рассказов «Остров Южный Камуи» — не столько детективов, сколько виньеток на полях криминального жанра. Здесь он показал себя мастером парадоксов: расследуя самоубийство двадцатилетнего парня на зимнем взморье в рассказе «Игрушечная обезьянка», журналист приходит к выводу, что в Токио, куда паренек переехал три года назад из изолированной деревушки на Охотском море, его доконало одиночество: среди людей он не слышал того отклика своим душевным порывам и томлениям, той рифмы своему одиночеству, которыми отвечали ему льды Хоккайдо.
Великолепно «Призрачное лето» о метаниях красавца-старшеклассника, доживающего в неутоленной жажде самоутверждения последние дни августа на курортном полуострове Идзу, когда его покинула столичная студенческая молодежь, утомленная бесконечным летом и потянувшаяся к уюту отгороженных витринами от дождей многолюдных баров Токио.
В свете романа Симады нам важен рассказ «Карточный домик» — единственный, по сути, детектив в сборнике, где круг подозреваемых в убийстве работницы турецкой бани довольно скоро сужается до уличного поэта, торгующего самиздатскими сборниками стихов, но загадку представляет его мотив. Полицейский приходит к заключению, что парень, живущий ненастоящей жизнью, нуждался в ком-то, кто смотрел бы на него снизу вверх, утверждая его в этой асоциальной позиции. Эту функцию в карточном домике его «ненастоящей жизни» выполняли девицы, у которых и вовсе ничего нет, совсем униженные члены общества, работницы дешевых притонов, для которых его преимуществом было уже хотя бы то, что он сочиняет стихи. И когда одна из них нашла себе жениха, он ее прикончил, потому что это нарушало выстроенную им зыбкую иллюзию, в которой он чувствовал себя героем.
Сэйити Моримура «Плюшевый медвежонок» (1975)
Темнокожий мужчина вошел в лифт токийского отеля «Ройал», а когда кабина за двадцать восемь секунд взметнулась на сорок второй этаж и посетители обзорного ресторана «Облака» покинули ее, упал замертво на глазах лифтерши с ножом в груди. Расследование ведет тридцатилетний Мунасуэ, который в детстве видел, как американские оккупанты избили до смерти отца. С тех пор он решил мстить, безразлично кому: «возможность, прикрываясь именем закона, преследовать человека — вот чем для него была работа в полиции».
По ходу расследования мы знакомимся также со специалисткой по вопросам семьи и брака, которая, помогая людям решить их проблемы, превращает дневники собственных детей в бестселлеры на тему психологии подростков, а дети из‑за этого испытывают ожесточение к матери.
Роман, сочетающий внешние признаки социального детектива, — действие переносится из Токио на взморье и в Гарлем, трупы валятся поначалу без видимой связи, всплывают темы наркомании, социальной незащищенности, американского империализма, — с начинкой сермяжной мелодрамы, удивительно ясно говорит о том, что, когда мы приносим так называемую пользу обществу, нами руководят самые дурные мотивы и намерения, самые темные демоны наших душ, в то время как наши так называемые преступления — попытки искупить вину перед близкими.
В оригинале роман называется «Испытание человека». В тексте это оправдывается словами Мунасуэ, когда он разоблачает убийцу: он хочет рассказать ему о его преступлении так, что если тот не признается — он не человек; он идет испытать запас человечности в убийце. Но по сути, роман безысходно сравнивает земную жизнь, с ее путаницей чувств и их проявлений, с испытанием, на которое обрекают на гонках производители новую модель машины.
Содзи Симада «Токийский зодиак» (1981)
В 1979 году заскучавший детектив Киёси Митараи вспоминает дело безумного художника и его дочерей. В 1936 году мужчину обнаружили убитым в запертом изнутри доме, а трупы дочерей — зарытыми по всей Японии, причем каждой недоставало той части тела, из которых художник собирался, пользуясь бредовой, основанной на гороскопе системой, собрать идеальную женщину.
Митараи пытается воссоздать картину нераскрытого преступления по старым газетам — и ему удается не только распутать дело, но и познакомиться с убийцей, сорок лет водившим Японию за нос. «Ты так говоришь, словно мне предстоит встреча с кинозвездой», — говорит его Ватсон, Исиока. «В каком‑то смысле это и есть звезда», — парирует Митараи. Преступник, давший возможность насладиться решением изумительного ребуса, — высшее существо в системе ценностей Симады и его героя. В «Двойнике с лунной дамбы» Митараи скажет: «Если говорить о подлинных мастерах всех времен и народов, это, конечно, не Шерлок Холмс и Эркюль Пуаро, а преступники, решившиеся на то, чтобы осуществить свои грешные планы. Но несмотря на это, с давних пор повелось гоняться за преступниками и изображать великими талантами тех, кто после долгих натужных копаний сподобится наконец разгадать какую‑нибудь загадку. Так уж устроено. Из соображений морали, разумеется».
Что ж, преступник из «Токийского зодиака» действительно собрал головоломку что надо — единственную в своем роде, хотя и не настолько неразрешимую для читателя, как принято говорить на детективных форумах. Симада выводит в высшие добродетели удовольствие от структурного анализа, и это удовольствие еще более драгоценно оттого, что за анализом стоит не желание свершить правосудие, а только досужий интерес: встреча с убийцей нужна Митараи лишь для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение.
Самые сладкие вещи на свете — те, которые мы совершаем без всякого смысла, просто так. Мир устал от напряжения, борьбы с политическими и социальными фантомами, он откровенно морально перегрелся, судя по тому напряжению, что транслирует «Плюшевый медвежонок».
