пена дней и другие истории

Пена дней и другие истории

«Пена дней» и другие истории

LES MORTS ONT TOUS LA MÊME PEAU

J’IRAI CRACHER SUR VOS TOMBES

Колен заканчивал свой туалет. Приняв ванну, он завернулся в широкую махровую простыню, оставив обнаженными только ноги да торс. Он взял со стеклянной полочки пульверизатор и оросил летучим ароматным маслом свои светлые волосы. Янтарный гребень разделил его шелковистую шевелюру на тонкие оранжевые пряди, напоминающие борозды, которые вилкой прокладывает веселый пахарь на блюдце с абрикосовым конфитюром. Отложив гребень, Колен вооружился щипчиками для ногтей и косо подстриг края своих матовых век, чтобы придать взгляду таинственность. Ему часто приходилось это делать – веки быстро отрастали. Колен включил лампочку увеличительного зеркала и придвинулся к нему, чтобы проверить состояние своего эпидермиса. У крыльев носа притаилось несколько угрей. Сильно укрупненные, они поразились своему уродству и тут же юркнули обратно под кожу. Колен с облегчением погасил лампочку. Он размотал простыню, стягивающую ему бедра, и кончиком ее принялся удалять последние капельки воды между пальцами ног. Его отражение в зеркале показалось ему на кого-то удивительно похожим – ну конечно же, на того блондина, который играет роль Слима в Hollywood Canteen. Круглая голова, маленькие уши, прямой нос, золотистая кожа. Он так часто улыбался младенческой улыбкой, что на подбородке у него не могла не появиться ямочка. Он был довольно высокий, стройный, длинноногий и вообще очень милый. Имя Колен ему, пожалуй, подходило. С девчонками он говорил ласково, а с парнями – весело. Почти всегда у него было хорошее настроение, а в остальное время он спал.

Проткнув дно ванны, он выпустил из нее воду. Выложенный светло-желтой керамической плиткой пол в ванной комнате имел наклон, и вода стекала в желоб, который находился как раз над столом жильца, занимавшего квартиру этажом ниже. Недавно тот, не предупредив Колена, переставил у себя мебель. Теперь вода лилась на буфет.

Колен сунул ноги в сандалии из кожи нетопыря и надел элегантный домашний костюм – вельветовые брюки бутылочного цвета и атласную фисташковую куртку. Махровую простыню он повесил на сушилку, а коврик для ног перекинул через борт ванны и посыпал крупной солью, чтобы извлечь из него воду. Коврик тут же оплевался – он весь покрылся гроздьями мыльных пузыриков.

Выйдя из ванной комнаты, Колен двинулся на кухню, чтобы лично присмотреть за последними приготовлениями. Как всегда по понедельникам, у него обедал Шик, живший неподалеку. Правда, нынче была еще суббота, но Колену не терпелось увидеть Шика и угостить его теми блюдами, которые вдохновенно стряпал его новый повар Николя. Двадцатидвухлетний Шик был ровесником Колена и тоже холостяком, да к тому же он разделял его литературные вкусы, но вот денег у него было куда меньше. Колен же обладал состоянием, достаточным для того, чтобы не работать на других и ни в чем себе не отказывать. А вот Шику каждую неделю приходилось бегать к дяде в министерство, чтобы стрельнуть у него деньжат, потому что профессия инженера не позволяла ему жить на уровне своих рабочих, а командовать людьми, которые и одеты лучше тебя, и едят лучше, весьма затруднительно. Изо всех сил стараясь ему помочь, Колен под любым предлогом звал его обедать. Однако болезненное самолюбие Шика заставляло Колена постоянно быть начеку – он опасался, как бы чересчур частые приглашения не выдали его намерений.

Застекленный с двух сторон коридор, ведущий на кухню, был очень светлый, и с каждой его стороны пылало по солнцу, потому что Колен любил свет. Куда ни глянешь, повсюду сияли начищенные до блеска латунные краны. Игра солнечных бликов на их сверкающей поверхности производила феерическое впечатление. Кухонные мыши часто плясали под звон разбивающихся о краны лучей и гонялись за крошечными солнечными зайчиками, которые без конца дробились и метались по полу, словно желтые ртутные шарики. Колен мимоходом погладил одну мышку: у нее были длинные черные усы, а серая шкурка на ее стройном тельце чудо как блестела. Повар кормил мышей превосходно, однако разъедаться не давал. Днем мыши вели себя тихо, как мыши, и играли только в коридоре.

Колен толкнул эмалированную дверь кухни. Повар Николя не спускал глаз с приборной доски. Он сидел за пультом управления, также покрытым светло-желтой эмалью. В него были вмонтированы циферблаты различных кухонных аппаратов, стоявших вдоль стены. Стрелка электроплиты, запрограммированной на жаренье индейки, дрожала между «почти готово» и «готово». Птицу вот-вот надо было вынимать. Николя нажал на зеленый тумблер, приводивший в действие механический щуп, который легко вонзился в индейку, и в то же мгновение стрелка замерла на отметке «готово». Быстрым движением Николя вырубил энергопитание плиты и включил тарелкоподогреватель.

– Будет вкусно? – спросил Колен.

– Месье может не сомневаться, – заверил Николя. – Индейка откалибрована очень точно.

– А что вы приготовили на закуску?

– Ах, на сей раз я не стал ничего изобретать и занялся чистым плагиатом. У Гуффе.

– Да у вас губа не дура! – заметил Колен. – Какой же пассаж его великого творения вы воспроизводите?

– Тот, что изложен на странице шестьсот тридцать восемь его «Поваренной книги». Сейчас, месье, я вам его прочту.

Колен присел на табурет, обитый пористым каучуком, покрытым сверху промасленным шелком в цвет кухонных стен, и Николя начал читать:

– «Запеките паштет как для закуски. Разделайте крупного угря и нарежьте его ломтями толщиной в три сантиметра. Сложите куски рыбы в кастрюлю, залейте белым вином, добавьте соли, перца, тонко нарезанного лука, две-три веточки петрушки, немного тмина, лаврового листа и зубок чесноку…» Правда, мне, увы, не удалось вырвать его так, как положено, потому что зубодерные щипцы у нас совсем разболтались.

– Я велю купить новые, – сказал Колен.

– «…Когда угорь сварится, выньте его из кастрюли и положите на противень. Процедите бульон сквозь шелковое сито, добавьте немного испанки и томите на медленном огне, пока соус не загустеет. Пропустите его сквозь волосяное сито, залейте им рыбу и кипятите минуты две, не больше. Затем разложите куски угря на паштете, украсьте жареными шампиньонами, в середину воткните букет из молок карпа и залейте все это оставшимся соусом».

Источник

Пена дней и другие истории

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

«Пена дней» и другие истории

Колен заканчивал свой туалет. Приняв ванну, он завернулся в широкую махровую простыню, оставив обнаженными только ноги да торс. Он взял со стеклянной полочки пульверизатор и оросил летучим ароматным маслом свои светлые волосы. Янтарный гребень разделил его шелковистую шевелюру на тонкие оранжевые пряди, напоминающие борозды, которые вилкой прокладывает веселый пахарь на блюдце с абрикосовым конфитюром. Отложив гребень, Колен вооружился щипчиками для ногтей и косо подстриг края своих матовых век, чтобы придать взгляду таинственность. Ему часто приходилось это делать — веки быстро отрастали. Колен включил лампочку увеличительного зеркала и придвинулся к нему, чтобы проверить состояние своего эпидермиса. У крыльев носа притаилось несколько угрей. Сильно укрупненные, они поразились своему уродству и тут же юркнули обратно под кожу. Колен с облегчением погасил лампочку. Он размотал простыню, стягивающую ему бедра, и кончиком ее принялся удалять последние капельки воды между пальцами ног. Его отражение в зеркале показалось ему на кого-то удивительно похожим — ну конечно же, на того блондина, который играет роль Слима в Hollywood Canteen. Круглая голова, маленькие уши, прямой нос, золотистая кожа. Он так часто улыбался младенческой улыбкой, что на подбородке у него не могла не появиться ямочка. Он был довольно высокий, стройный, длинноногий и вообще очень милый. Имя Колен ему, пожалуй, подходило. С девчонками он говорил ласково, а с парнями — весело. Почти всегда у него было хорошее настроение, а в остальное время он спал.

Колен сунул ноги в сандалии из кожи нетопыря и надел элегантный домашний костюм — вельветовые брюки бутылочного цвета и атласную фисташковую куртку. Махровую простыню он повесил на сушилку, а коврик для ног перекинул через борт ванны и посыпал крупной солью, чтобы извлечь из него воду. Коврик тут же оплевался — он весь покрылся гроздьями мыльных пузыриков.

Выйдя из ванной комнаты, Колен двинулся на кухню, чтобы лично присмотреть за последними приготовлениями. Как всегда по понедельникам, у него обедал Шик, живший неподалеку. Правда, нынче была еще суббота, но Колену не терпелось увидеть Шика и угостить его теми блюдами, которые вдохновенно стряпал его новый повар Николя. Двадцатидвухлетний Шик был ровесником Колена и тоже холостяком, да к тому же он разделял его литературные вкусы, но вот денег у него было куда меньше. Колен же обладал состоянием, достаточным для того, чтобы не работать на других и ни в чем себе не отказывать. А вот Шику каждую неделю приходилось бегать к дяде в министерство, чтобы стрельнуть у него деньжат, потому что профессия инженера не позволяла ему жить на уровне своих рабочих, а командовать людьми, которые и одеты лучше тебя, и едят лучше, весьма затруднительно. Изо всех сил стараясь ему помочь, Колен под любым предлогом звал его обедать. Однако болезненное самолюбие Шика заставляло Колена постоянно быть начеку — он опасался, как бы чересчур частые приглашения не выдали его намерений.

— Будет вкусно? — спросил Колен.

— Месье может не сомневаться, — заверил Николя. — Индейка откалибрована очень точно.

— А что вы приготовили на закуску?

— Ах, на сей раз я не стал ничего изобретать и занялся чистым плагиатом. У Гуффе.

— Да у вас губа не дура! — заметил Колен. — Какой же пассаж его великого творения вы воспроизводите?

— Тот, что изложен на странице шестьсот тридцать восемь его «Поваренной книги». Сейчас, месье, я вам его прочту.

— «Запеките паштет как для закуски. Разделайте крупного угря и нарежьте его ломтями толщиной в три сантиметра. Сложите куски рыбы в кастрюлю, залейте белым вином, добавьте соли, перца, тонко нарезанного лука, две-три веточки петрушки, немного тмина, лаврового листа и зубок чесноку…» Правда, мне, увы, не удалось вырвать его так, как положено, потому что зубодерные щипцы у нас совсем разболтались.

— Я велю купить новые, — сказал Колен.

— «…Когда угорь сварится, выньте его из кастрюли и положите на противень. Процедите бульон сквозь шелковое сито, добавьте немного испанки и томите на медленном огне, пока соус не загустеет. Пропустите его сквозь волосяное сито, залейте им рыбу и кипятите минуты две, не больше. Затем разложите куски угря на паштете, украсьте жареными шампиньонами, в середину воткните букет из молок карпа и залейте все это оставшимся соусом».

— Хорошо, — одобрил Колен. — Надеюсь, Шик это оценит.

— Я не имею удовольствия быть знакомым с месье Шиком, — заметил Николя, — но если это блюдо ему не понравится, то в следующий раз я приготовлю что-нибудь другое, и таким образом мне постепенно удастся определить с большой степенью точности всю гамму его вкусовых пристрастий от до до до.

— Конечно, — сказал Колен. — Засим я вас покину, Николя. Пойду накрывать на стол.

Он прошел по коридору в обратном направлении, пересек прихожую и оказался в столовой, служащей и гостиной: ее бежевато-розовые стены и голубой ковер не утомляли глаза, даже когда они были широко раскрыты.

Эта комната, площадью примерно четыре метра на пять, выходила двумя продолговатыми окнами на бульвар Луи Армстронга. Зеркальные стекла раздвигались, благодаря чему весенние ароматы, если, разумеется, таковые имелись снаружи, могли проникнуть и внутрь помещения. Угол у противоположной стены занимал дубовый стол. По двум его сторонам стояли скамьи, а по двум другим — дубовые стулья с подушками из синего сафьяна на сиденьях. Вот и вся меблировка, не считая длинной низкой полки, оборудованной под дискотеку, проигрывателя высшего класса и еще одной полки, симметричной первой, где хранились рогатки, тарелки, стаканы и прочие предметы, без которых цивилизованные люди не садятся за стол.

Колен выбрал голубую скатерть — под цвет ковра. Посредине стола вместо вазы он поставил колбу с двумя заспиртованными куриными эмбрионами, в точности воспроизводившими пластику призрака из балета «Видение розы» в исполнении Нижинского, а вокруг разложил веточки мимозы необыкновенной: знакомый ему садовник получил этот новый сорт от скрещения мима и розы, которая вместе с невинностью потеряла и букву «Р». Потом достал с полки белые фарфоровые тарелки с золотыми прожилками, по две каждому, и по прибору из нержавеющей стали с ажурными ручками, в которые между двумя пластинками из плексигласа было вставлено чучело божьей коровки — на счастье. Два хрустальных бокала и две салфетки, сложенные наподобие тиар, завершали сервировку. На все эти приготовления ушло некоторое время. Едва они были закончены, как звонок сорвался с цепи и тем самым известил Колена о приходе Шика.

Колен расправил складочку на скатерти и пошел открывать дверь.

— Как поживаешь? — спросил Шик.

— А ты-то как? — вместо ответа спросил Колен. — Раздевайся и пойдем посмотрим, что делает Николя.

— Да, — ответил Колен, — я выменял его у тети, отдал ей моего старого повара и килограмм бельгийского кофе в придачу.

Источник

Достойное чтиво для господ: Борис Виан, «Пена дней»

Борис Виан — эпатажный писатель, джазмен и журналист, который при всех раскладах не должен был дожить до двадцати, но дотянул до 39. У него было 24 псевдонима и многие действительно верили в то, что он — циничный афроамериканец, которого изгнали из США. Его буквально убило собственное произведение, но обессмертили романы «Пена дней» и «Я приду плюнуть на ваши могилы». Отвратительные мужики рассказывают о том, почему Борис Виан должен подвинуть других авторов в вашем списке обязательного чтения.

«Живи быстро, умри молодым, оставь красивый труп».
— «Стучись в любую дверь», Ник Романо

Сокращенный вариант этой цитаты, вторгшейся в массовую культуру благодаря посредственному фильму в 1949-ом, частенько срывается с чьих-то уст. Представители «бунтующей» молодежи, не способные совладать с клокочущим внутри хаосом; любители пылкого словца и, по большому счету, все кто ни попадя столь часто обращались к ней, что за годы хождения по рукам она изрядно истрепалась и запачкалась. Тем забавнее, что именно этот изодранный лоскут наиболее точно и емко описывает жизнь французского интеллигента и полимата — Бориса Виана.

Появившись на свет 10 марта 1920-го года, в момент становления «ревущих двадцатых», Виан успел в полной мере насладиться последствиями двух мировых войн, а за одной и вовсе понаблюдать со стороны. Стоит ли говорить, что для молодого человека, всю сознательную жизнь страдавшего от болезни сердца, подобный накал страстей был тем еще развлечением. Причем его заболевание носило самый серьезный характер — по мнению врачей, Борису было противопоказано не то чтобы вести полноценный образ жизни, но даже лишний раз думать для него было опасно.

Несмотря на всю серьезность последствий, он довольно пренебрежительно относился к врачебным наставлениям, даже в самые суровые периоды, коих было в избытке, предпочитая рефлексии плодотворную, изнурительную работу. Благодаря этому, Виан, инженер по образованию, вошел в историю как певец, джазовый музыкант, актер, журналист, переводчик, автор множества песен, поэт и, что немаловажно, уникальный прозаик. Кажется, он успел попробовать себя во всех доступных творческих сферах.

Поскольку матушка Пуш, мать Виана, питала нежные чувства к классической музыке, своего второго ребенка она нарекла в честь оперы «Борис Годунов»

Будучи легко увлекающимся и нисколько не боявшимся эпатировать публику человеком, Виан писал под целой россыпью псевдонимов. Самым резонансным из их числа был Вернон Салливан. Под ним скрывался запрещенный в Соединенных Штатах негр, чьим переводчиком и официальным представителем во Франции и оказался Виан. В действительности Салливан и его творчество были попыткой сыграть на популярности американских бульварных романов для привлечения интереса к издательству, основателем которого являлся один из многочисленных друзей Бориса.

В ходе непродолжительной карьеры Вернон «написал» четыре романа, самозабвенно эксплуатировавших эстетику популярного в те годы нуара. Первый из них, «Я приду плюнуть на ваши могилы», не только привлек к Виану массу нежелательного внимания из-за якобы порнографического содержания, но и впоследствии оказался косвенной причиной его смерти. Тем не менее «Пену дней», свое главное литературное произведение, он опубликовал под собственным именем.

В ноябре 1944-го, на излете изнурительной войны, забравшиеся в дом среди ночи грабители застрелили отца Виана

«В другой витрине толстяк в фартуке мясника резал младенцев. Это была наглядная пропаганда общественной благотворительности.
— Вот на что уходят деньги, — сказал Колен. — Убирать все это каждый вечер стоит, наверно, очень дорого.
— Но ведь младенцы ненастоящие! — с тревогой сказала Хлоя.
— Как знать? В общественных благотворительных заведениях младенцев навалом… — сказал Колен».

Вопреки тому, что «Пена дней» успела стать классикой не только французской, но и мировой литературы, в ее основе лежит крайне простая история о зарождении великой любви и ее мучительном увядании. Молодой повеса Колен безбедно живет на заработанный его предками капитал: посещает различные увеселительные мероприятия, балуется самолюбованием и частенько бездельничает. В целом его жизнь насыщена и в меру разнообразна, единственное, чего в ней недостает, по мнению самого Колена, так это пылкой и бесконечно нежной любви.

В середине 50-ых Виан и его первая жена, Мишель, были дружны с Жаном-Полем Сартром и Симоной де Бовуар. Настолько, что после размолвки с Борисом, вылившейся в развод, Мишель ушла к Сартру

Пожалуй, более мелодраматичной и предсказуемой истории придумать не удастся. Ее начало тривиально; вектор развития и неминуемый финал заранее известны; а герои предельно просты. Но в этом нет ничего удивительного, ведь Виан закончил работу над «Пеной дней» за каких-то 2 месяца. Причем писал он далеко не в самых вальяжных условиях — украдкой на нелюбимой работе.

Тем не менее, «Пена дней» была тепло встречена как окружением Бориса, так и немногочисленной группой заприметивших ее критиков. Все потому, что ее особенность сокрыта не в истории, которая служит лишь фоном, а в силе витиеватых образов. Виан с завидным самозабвением перекроил привычный мир и поддерживающие его равновесие законы. В изображенной им реальности в водопроводных кранах живут сочные угри; с людьми соседствуют смышленые, практически одомашненные мыши; а солнечные лучи, гуляющие где им заблагорассудится, плевать хотели на законы физики.

Впервые «Пена дней» была опубликована в 1947-ом, через год после скандального дебюта Вернона Салливана

В интерпретации Виана набившая оскомину обыденность оборачивается ярким, многогранным миром. Миром, полным жутковатой изобретательности, уместного сарказма и забористого абсурда. Собственно говоря, «Пена дней» — это одна большая шалость, возводящая силу слова на запредельный уровень и ярчайшим образом напоминающая, что с его помощью можно не только передавать информацию, но и строить удивительные в своей бесшабашности миры. Иными словами, этот роман — лучший кандидат на звание «Алисы в стране чудес» для взрослых.

На самом деле, легковесность и нарочитая прозрачность основной сюжетной канвы идет «Пене дней» исключительно на пользу. Она не перетягивает на себя излишнего внимания, тем самым позволяя читателю раствориться в своем дурашливом мире. К тому же здесь все-таки присутствует одна крайне любопытная сюжетная линия. Она повествует о взаимоотношениях близкого друга Колена, Шика, и короля экзистенциализма Жана-Соля Партра, автора громогласной «Блевотины». Это история о слепом поклонении моде и самозабвенной одержимости, граничащей с настоящим безумием.

«Улица была из конца в конец запружена народом. Все яростно толкались, пытаясь прорваться в зал, где Жан-Соль должен был прочитать свою лекцию. Люди прибегали к самым изощренным уловкам, чтобы обмануть бдительных экспертов-искусствоведов, поставленных для проверки подлинности пригласительных билетов…
Кое-кто приезжал на катафалках, но полицейские протыкали гробы длинными стальными пиками, навеки пригвождая ловчил к дубовым доскам, и тогда те и вправду давали дуба, что, к слову сказать, представляло известные удобства, так как новопреставленные оказывались уже упакованными для похорон».
— «Пена дней», Борис Виан

Хотя сам Виан всего лишь намеревался высмеять раздутую сверх меры популярность на экзистенциализм и Сартра в частности, на деле ему удалось изобразить глубокую и жуткую картину, приводящую к нетривиальной развязке. Сам Сартр охотно поддержал начинание Виана и, несмотря на свой комичный и, откровенно говоря, сомнительный портрет, даже опубликовал несколько глав книги в собственном журнале «Тан Модерн».

В 1958-ом в записной книжке Виана появилась следующая фраза: «Одной ногой я уже в могиле, а другая машет только одним крылом»

Источник