перед г судью самого царя

Перед г судью самого царя

НЕ ШУМИ, МАТИ ЗЕЛЕНАЯ ДУБРОВУШКА.

Популярности песни много способствовало то, что Пушкин привел ее в «Капитанской дочке». Текст ее он взял из сборника Чулкова.

Русские песни / Сост. проф. Ив. Н. Розанов. М., Гос. изд-во худож. литературы, 1952

ВАРИАНТ

Не шуми ты, мать,
Зеленая дубравушка!
Дубравушка.
Не мешай мне, добру молодцу,
Думу думати.

Думу думати.
Как на утро мне, молодчику.
У допроса быть,

У допроса быть.
Перед грозным судьей,
Перед самим царем.

Перед самим царем.
Вот как станет меня
Царь выспрашивать.

Царь выспрашивать:
«Ты скажи-ка, добрый молодец,
Крестьянский сын,

Ты, крестьянский сын.
Уж и с кем же ты воровал,
С кем разбойничал,

Ты разбойничал.
Да и много ли было
Во товарищах,

Всее правду я скажу.
Нас, товарищей, было
Всего четверо.

Сабля вострая.
Как и третий-то товарищ —
Ночка темная.

Ночка темная.
Как четвертый был товарищ –
Сам я, молодец,

Сам я, молодец».
Что взговорит надежда
Православный царь,

Православный царь:
«Исполать тебе, детинушка,
Крестьянский сын!

Крестьянский сын.
Что умел ты воровать,
Умел ответ держать.

Умел ответ держать.
Я за то тебя, детинушка,
Пожалую.

Пожалую.
Среди поля хоромами
Высокими,

Высокими.
Что двумя-то столбами
С перекладиной!»

Такун Ф. И. Славянский базар. – М.: «Современная музыка», 2005

Источник

Капитанская дочка (Пушкин)/Глава VIII

Незваный гость хуже татарина.

Площадь опустела. Я все стоял на одном месте и не мог привести в порядок мысли, смущенные столь ужасными впечатлениями.

Неизвестность о судьбе Марьи Ивановны пуще всего меня мучила. Где она? что с нею? успела ли спрятаться? надежно ли ее убежище. Полный тревожными мыслями, я вошел в комендантский дом. Все было пусто; стулья, столы, сундуки были переломаны; посуда перебита; все растаскано. Я взбежал по маленькой лестнице, которая вела в светлицу, и в первый раз отроду вошел в комнату Марьи Ивановны. Я увидел ее постелю, перерытую разбойниками; шкап был разломан и ограблен; лампадка теплилась еще перед опустелым кивотом. Уцелело и зеркальце, висевшее в простенке. Где ж была хозяйка этой смиренной, девической кельи? Страшная мысль мелькнула в уме моем: я вообразил ее в руках у разбойников. Сердце мое сжалось. Я горько, горько заплакал и громко произнес имя моей любезной. В эту минуту послышался легкий шум, и из-за шкапа явилась Палаша, бледная и трепещущая.

— Ах, Петр Андреич! — сказала она, сплеснув руками. — Какой денек! какие страсти.

— А Марья Ивановна? — спросил я нетерпеливо, — что Марья Ивановна?

— Барышня жива, — отвечала Палаша. — Она спрятана у Акулины Памфиловны.

— У попадьи! — вскричал я с ужасом. — Боже мой! да там Пугачев.

Я бросился вон из комнаты, мигом очутился на улице и опрометью побежал в дом священника, ничего не видя и не чувствуя. Там раздавались крики, хохот и песни. Пугачев пировал с своими товарищами. Палаша прибежала туда же за мною. Я подослал ее вызвать тихонько Акулину Памфиловну. Через минуту попадья вышла ко мне в сени с пустым штофом в руках.

— Ради бога! где Марья Ивановна? — спросил я с неизъяснимым волнением.

— Лежит, моя голубушка, у меня на кровати, там за перегородкою, — отвечала попадья. — Ну, Петр Андреич, чуть было не стряслась беда, да, слава богу, все прошло благополучно: злодей только что уселся обедать, как она, моя бедняжка, очнется да застонет. Я так и обмерла. Он услышал: «А кто это у тебя охает, старуха?» Я вору в пояс: «Племянница моя, государь; захворала, лежит, вот уж другая неделя». — «А молода твоя племянница?» — «Молода, государь». — «А покажи-ка мне, старуха, свою племянницу». — У меня сердце так и екнуло, да нечего было делать. — «Изволь, государь; только девка-то не сможет встать и прийти к твоей милости». — «Ничего, старуха, я и сам пойду погляжу». И ведь пошел окаянный за перегородку; как ты думаешь! ведь отдернул занавес, взглянул ястребиными своими глазами! — и ничего. бог вынес! А веришь ли, я и батька мой так уж и приготовились к мученической смерти. К счастию, она, моя голубушка, не узнала его. Господи владыко, дождались мы праздника! Нечего сказать! бедный Иван Кузмич! кто бы подумал. А Василиса-то Егоровна? А Иван-то Игнатьич? Его-то за что. Как это вас пощадили? А каков Швабрин, Алексей Иваныч? Ведь остригся в кружок и теперь у нас тут же с ними пирует! Проворен, нечего сказать. А как сказала я про больную племянницу, так он, веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то. — В эту минуту раздались пьяные крики гостей и голос отца Герасима. Гости требовали вина, хозяин кликал сожительницу. Попадья расхлопоталась. — Ступайте себе домой, Петр Андреич, — сказала она, — теперь не до вас; у злодеев попойка идет. Беда, попадетесь под пьяную руку. Прощайте, Петр Андреич. Что будет то будет; авось бог не оставит.

Попадья ушла. Несколько успокоенный, я отправился к себе на квартиру. Проходя мимо площади, я увидел несколько башкирцев, которые теснились около виселицы и стаскивали сапоги с повешенных; с трудом удержал я порыв негодования, чувствуя бесполезность заступления. По крепости бегали разбойники, грабя офицерские дома. Везде раздавались крики пьянствующих мятежников. Я пришел домой. Савельич встретил меня у порога. «Слава богу! — вскричал он, увидя меня. — Я было думал, что злодеи опять тебя подхватили. Ну, батюшка Петр Андреич! веришь ли? все у нас разграбили, мошенники: платье, белье, вещи, посуду — ничего не оставили. Да что уж! Слава богу, что тебя живого отпустили! А узнал ли ты, сударь, атамана?»

— Нет, не узнал; а кто ж он такой?

— Как, батюшка? Ты и позабыл того пьяницу, который выманил у тебя тулуп на постоялом дворе? Заячий тулупчик совсем новешенький; а он, бестия, его так и распорол, напяливая на себя!

Я изумился. В самом деле сходство Пугачева с моим вожатым было разительно. Я удостоверился, что Пугачев и он были одно и то же лицо, и понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!

— Не изволишь ли покушать? — спросил Савельич, неизменный в своих привычках. — Дома ничего нет; пойду пошарю да что-нибудь тебе изготовлю.

Оставшись один, я погрузился в размышления. Что мне было делать? Оставаться в крепости, подвластной злодею, или следовать за его шайкою было неприлично офицеру. Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя могла еще быть полезна отечеству в настоящих затруднительных обстоятельствах. Но любовь сильно советовала мне оставаться при Марье Ивановне и быть ей защитником и покровителем. Хотя я и предвидел скорую и несомненную перемену в обстоятельствах, но все же не мог не трепетать, воображая опасность ее положения.

Размышления мои были прерваны приходом одного из казаков, который прибежал с объявлением, что-де «великий государь требует тебя к себе». — «Где же он?» — спросил я, готовясь повиноваться.

— В комендантском, — отвечал казак. — После обеда батюшка наш отправился в баню, а теперь отдыхает. Ну, ваше благородие, по всему видно, что персона знатная: за обедом скушать изволил двух жареных поросят, а парится так жарко, что и Тарас Курочкин не вытерпел, отдал веник Фомке Бикбаеву да насилу холодной водой откачался. Нечего сказать: все приемы такие важные. А в бане, слышно, показывал царские свои знаки на грудях: на одной двуглавый орел, величиною с пятак, а на другой персона его.

Я не почел нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в комендантский дом, заранее воображая себе свидание с Пугачевым и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко может себе представить, что я не был совершенно хладнокровен.

Начинало смеркаться, когда пришел я к комендантскому дому. Виселица с своими жертвами страшно чернела. Тело бедной комендантши все еще валялось под крыльцом, у которого два казака стояли на карауле. Казак, приведший меня, отправился про меня доложить и, тотчас же воротившись, ввел меня в ту комнату, где накануне так нежно прощался я с Марьей Ивановною.

Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью и установленным штофами и стаканами, Пугачев и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными рожами и блистающими глазами. Между ими не было ни Швабрина, ни нашего урядника, новобранных изменников. «А, ваше благородие! — сказал Пугачев, увидя меня. — Добро пожаловать; честь и место, милости просим». Собеседники потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и красивый, налил мне стакан простого вина, до которого я не коснулся. С любопытством стал я рассматривать сборище. Пугачев на первом месте сидел, облокотись на стол и подпирая черную бороду своим широким кулаком. Черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого. Он часто обращался к человеку лет пятидесяти, называя его то графом, то Тимофеичем, а иногда величая его дядюшкою. Все обходились между собою как товарищи и не оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шел об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действиях. Каждый хвастал, предлагал свои мнения и свободно оспоривал Пугачева. И на сем-то странном военном совете решено было идти к Оренбургу: движение дерзкое, и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом! Поход был объявлен к завтрашнему дню. «Ну, братцы, — сказал Пугачев, — затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков! Начинай!» Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню и все подхватили хором:

Невозможно рассказать, какое действие произвела на меня эта простонародная песня про виселицу, распеваемая людьми, обреченными виселице. Их грозные лица, стройные голоса, унылое выражение, которое придавали они словам и без того выразительным, — все потрясало меня каким-то пиитическим ужасом.

Гости выпили еще по стакану, встали из-за стола и простились с Пугачевым. Я хотел за ними последовать, но Пугачев сказал мне: «Сиди; я хочу с тобою переговорить». Мы остались глаз на глаз.

Несколько минут продолжалось обоюдное наше молчание. Пугачев смотрел на меня пристально, изредка прищуривая левый глаз с удивительным выражением плутовства и насмешливости. Наконец он засмеялся, и с такою непритворной веселостию, что и я, глядя на него, стал смеяться, сам не зная чему.

— Что, ваше благородие? — сказал он мне. — Струсил ты, признайся, когда молодцы мои накинули тебе веревку на шею? Я чаю, небо с овчинку показалось. А покачался бы на перекладине, если бы не твой слуга. Я тотчас узнал старого хрыча. Ну, думал ли ты, ваше благородие, что человек, который вывел тебя к умету, был сам великий государь? (Тут он взял на себя вид важный и таинственный.) Ты крепко передо мною виноват, — продолжал он, — но я помиловал тебя за твою добродетель, за то, что ты оказал мне услугу, когда принужден я был скрываться от своих недругов. То ли еще увидишь! Так ли еще тебя пожалую, когда получу свое государство! Обещаешься ли служить мне с усердием?

Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться.

— Чему ты усмехаешься? — спросил он меня нахмурясь. — Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо.

Я смутился: признать бродягу государем был я не в состоянии: это казалось мне малодушием непростительным. Назвать его в глаза обманщиком — было подвергнуть себя погибели; и то, на что был я готов под виселицею в глазах всего народа и в первом пылу негодования, теперь казалось мне бесполезной хвастливостию. Я колебался. Пугачев мрачно ждал моего ответа. Наконец (и еще ныне с самодовольствием поминаю эту минуту) чувство долга восторжествовало во мне над слабостию человеческою. Я отвечал Пугачеву: «Слушай; скажу тебе всю правду. Рассуди, могу ли я признать в тебе государя? Ты человек смышленый: ты сам увидел бы, что я лукавствую».

— Кто же я таков, по твоему разумению?

— Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.

Пугачев взглянул на меня быстро. «Так ты не веришь, — сказал он, — чтоб я был государь Петр Федорович? Ну, добро. А разве нет удачи удалому? Разве в старину Гришка Отрепьев не царствовал? Думай про меня что хочешь, а от меня не отставай. Какое тебе дело до иного-прочего? Кто ни поп, тот батька. Послужи мне верой и правдою, и я тебя пожалую и в фельдмаршалы и в князья. Как ты думаешь?»

— Нет, — отвечал я с твердостию. — Я природный дворянин; я присягал государыне императрице: тебе служить не могу. Коли ты в самом деле желаешь мне добра, так отпусти меня в Оренбург.

Пугачев задумался. «А коли отпущу, — сказал он, — так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?»

— Как могу тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя — пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог тебе судья; а я сказал тебе правду.

Моя искренность поразила Пугачева. «Так и быть, — сказал он, ударя меня по плечу. — Казнить так казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь. Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит».

Я оставил Пугачева и вышел на улицу. Ночь была тихая и морозная. Месяц и звезды ярко сияли, освещая площадь и виселицу. В крепости все было спокойно и темно. Только в кабаке светился огонь и раздавались крики запоздалых гуляк. Я взглянул на дом священника. Ставни и ворота были заперты. Казалось, все в нем было тихо.

Я пришел к себе на квартиру и нашел Савельича, горюющего по моем отсутствии. Весть о свободе моей обрадовала его несказанно. «Слава тебе, владыко! — сказал он перекрестившись. — Чем свет оставим крепость и пойдем куда глаза глядят. Я тебе кое-что заготовил; покушай-ка, батюшка, да и почивай себе до утра, как у Христа за пазушкой».

Я последовал его совету и, поужинав с большим аппетитом, заснул на голом полу, утомленный душевно и физически.

Источник

Перед г судью самого царя

НЕ ШУМИ, МАТИ ЗЕЛЕНАЯ ДУБРОВУШКА

НЕ ШУМИ, МАТИ, ЗЕЛЁНАЯ ДУБРОВУШКА

Записана в первой половине XIX в. Русские народные песни, собранные и изданные для пения и фортепьяно Даниилом Кашиным. Книга I, Песни протяжные, М., 1833, стр. 7, № 2.
Метр, инструментальная группировка нот и лигатура изменены в соответствии с текстом песни.

Русские народные песни о крестьянских войнах и восстаниях. Сост. Б. М. Добровольский и А. Д. Соймонов, общ. ред. и вступит. статья А. Н. Лозановой, муз. редактор Ф. В. Соколов. М.-Л., Издательство Академии Наук СССР, 1956

НЕ ШУМИ, МАТИ, ЗЕЛЁНАЯ ДУБРАВА

Записана И. А. Рупиным в начале XIX в. Народные русские песни, аранжированные для голоса и хоров с аккомпанементом фортепиано. Иван Рупини, СПб., 1830, № 17.

НЕ ШУМИ, МАТИ, ЗЕЛЁНАЯ ДУБРОВУШКА

1 Иногда певец вместо «воровал, с кем разбойничал», пел «. ты разбой разбойничал».
2 Вариант: «вас, товарищей».
3 Вариант: «То мой добрый конь».

Записали: текст — Н. М. Лопатин, музыку — В. Н. Прокунин в 1885 г. в Москве от С. М. Колесникова („бывшего дворового человека в гор. Москве»). Сборник русских народных лирических песен Н. М. Лопатина и В. М. Прокунина. Опыт систематического свода лирических песен с объяснением вариантов со стороны бытового и художественного их содержания, с приложением полной расстановки слов некоторых вариантов к их напеву. Части I и II. М., 1889. I, стр. 165-166, II, стр. 98-99, № 58.
Группировка в 1-м такте и лигатура в 3-м такте изменены в соответствии с текстом. Из двух вариантов подтекстовки взят второй, как наиболее традиционный по тексту.

СЛУЧИЛОСЯ, ДОВЕЛОСЯ ДА МНЕ РАЗУДАЛОМУ

Случилося, довелося да мне разудалому
Бежать через Крым-город,
Через Крым-город,
Случилося, довелося да мне разудалому
Взглянуть на тюремный двор,
На тюремный двор,
На тюремном-то дворочке стоит там домочек
С тремя-то окошками,
Там окошками:
Как под первым-то окошком сидит добрый молодец,
Сидит, думу думает,
Думу думает:
„Уж ты думай, гадай, моя буйная головушка,
Думай не продумайся,
Не продумайся,
Ты шуми, шуми, моя зелёная дубровушка,
Шуми не прошумливай,
Не прошумливай,
Не шуми ты, не шуми, зелёная дубровушка,
Да ты рано с вечера,
Рано с вечера,
Зашуми-ка, зашуми, зелёная дубровушка,
Да ты с полуночи,
Со полуночи.
Как со утра разудалому мне добру молодцу,
Молодцу в допрос идти,
На допрос идти,
На восходе солнца красна, да мне разудалому
Молодцу в допросе быть,
На допросе быть,
Перед судом-то мне стоять молодцу не начальницким,
Стоять перед самим царем,
Перед самим царем.
Уж как станет православный царь, да он выспрашивать,
Да он всё выпытывать,
Всё выпытывать,
Уж как станет православный царь, он всё выведывать,
Он всё выведывать,
Всё выведывать:
«Ты поведай мне всею правду, удал добрый молодец,
С кем, младец, разбой держал,
С кем разбой держал? ».
«Не один-то во разбое был я, со товарищами,
С четырьмя друзьями верными,
Друзьями верными:
Уж как первый был любимый, да товарищ близкий мой,
Была шашка острая,
Шашка острая,
А другой-то был надёжа, да товарищ близкий мой,
Был мой верный, быстрый конь,
Был мой быстрый конь,
А уж третий был родимый, да товарищ близкий мой,
Была ночка тёмная,
Ночка тёмная,
А четвертый был размилый, товарищ близкий мой,
Батюшка светёл месяц,
Был светёл месяц,
Я казнил, рубил, а он, батюшка, мне указывал,
Месяц мне указывал,
Он указывал».
Как возговорит надёжа, братцы, православный царь,
Сказал православный царь,
Православный царь:
«Исполать тебе, детинушка, тебе казачий сын,
Что умел ответ держать,
Ты ответ держать,
Подарю тебе во поле хоромы высокие,
Два столба-то с перекладиной»».

Записана А. А. Догадиным в 1902-1903 гг. от А. Д. Горшенева, П. И. Киктева и других в стан. Пичужинской, Астраханской губ. Былины и песни астраханских казаков для однородного хора, собрал и положил на ноты А. А. Догадин, под ред. Н. С. Кленовского. Вып. II, Астрахань, 1913, № 76.
Запев, в соответствии с основным направлением штилей, отнесен ко второму голосу. Два варианта второго запева, помещенного в источнике один под другим, расположены в начале и в конце повторяющейся строфы.

ЭХ ДА, ДОВЕЛОСЬ-ТО МНЕ, РАЗДОБРУ МОЛОДЦУ

Эх да, довелось-то мне, раздобру молодцу,
Идти через Крым-город базар;
Ещё довелось-то раздобру молодцу
Идти мимо каменной белой тюрьмы.
Как во этой во тюрёмушке
Сидел добрый молодец.
Он чесал свои чёрны кудёрушки
Своим частым, белым, рыбьим гребешком;
Он вычёсывал свои чёрны кудёрушки.
А он заговорил:
„Не шуми ты-ка мол, дубровушка,
Рощица зелёная,
Не мути ты меня
Раздобре-молодца,
С ума, с разума меня, молодца».
Ещё довелось-то мне, добру молодцу,
А мне на допросе быть
Пред таким-то мне, перед,
А мне перед грозным царём:
„Ты скажи-ка, добрый молодец,
С кем разбойничал?».
‘„Я разбойничал с двумя-то, братцы, со товарищами:
Как первый мой товарищ —
Сивый, резвый конь,
А второй-то товарищ –
Шашка вострая».

Записали А. В. и В. И. Железновы в 80-х годах XIX в. от И. Горшкова в пос. Яманском Студеновской стан., Уральского казачьего войска, Песни уральских казаков, записали Александра и Владимир Железновы, СПб., 1899, стр. 15-16. (Публикуется без изменений).

НЕ ШУМИ-КА, МАТУШКА, ЗЕЛЕНА ДУБРАВУШКА.

Не шуми-ка, матушка, зелена дубравушка,
Не греми-ко, батюшка, широко раздольице,
Не мешай-ко ты мне, добру молодцу, думу думать.
Думу думати, мысли мыслити.

И за утро меня, детинушку, на допрос ведут.
И поставили меня, детинушку, перед грозного судью.
Перед грозного судью, перед белого царя.

Песни узников. Составитель Владимир Пентюхов. Красноярск: Производственно-издательский комбинат «ОФСЕТ», 1995.

Источник

Перед г судью самого царя

— Ах, Петр Андреич! — сказала она, сплеснув руками. — Какой денек! какие страсти.

— А Марья Ивановна? — спросил я нетерпеливо, — что Марья Ивановна?

— Барышня жива, — отвечала Палаша. — Она спрятана у Акулины Памфиловны.

— У попадьи! — вскричал я с ужасом. — Боже мой! да там Пугачев.

— Ради бога! где Марья Ивановна? — спросил я с неизъяснимым волнением.

так он, веришь ли, так взглянул на меня, как бы ножом насквозь; однако не выдал, спасибо ему и за то. — В эту минуту раздались пьяные крики гостей и голос отца Герасима. Гости требовали вина, хозяин кликал сожительницу. Попадья расхлопоталась. — Ступайте себе домой, Петр Андреич, — сказала она, — теперь не до вас; у злодеев попойка идет. Беда, попадетесь под пьяную руку. Прощайте, Петр Андреич. Что будет то будет; авось бог не оставит.

— Нет, не узнал; а кто ж он такой?

Необыкновенная картина мне представилась: за столом, накрытым скатертью и установленным штофами и

стаканами, Пугачев и человек десять казацких старшин сидели, в шапках и цветных рубашках, разгоряченные вином, с красными рожами и блистающими глазами. Между ими не было ни Швабрина, ни нашего урядника, новобраных изменников. «А, ваше благородие! — сказал Пугачев, увидя меня. — Добро пожаловать; честь и место, милости просим». Собеседники потеснились. Я молча сел на краю стола. Сосед мой, молодой казак, стройный и красивый, налил мне стакан простого вина, до которого я не коснулся. С любопытством стал я рассматривать сборище. Пугачев на первом месте сидел, облокотись на стол и подпирая черную бороду своим широким кулаком. Черты лица его, правильные и довольно приятные, не изъявляли ничего свирепого. Он часто обращался к человеку лет пятидесяти, называя его то графом, то Тимофеичем, а иногда величая его дядюшкою. Все обходились между собою как товарищи и не оказывали никакого особенного предпочтения своему предводителю. Разговор шел об утреннем приступе, об успехе возмущения и о будущих действиях. Каждый хвастал, предлагал свои мнения и свободно оспоривал Пугачева. И на сем-то странном военном совете решено было идти к Оренбургу: движение дерзкое, и которое чуть было не увенчалось бедственным успехом! Поход был объявлен к завтрашнему дню. «Ну, братцы, — сказал Пугачев, — затянем-ка на сон грядущий мою любимую песенку. Чумаков! Начинай!» Сосед мой затянул тонким голоском заунывную бурлацкую песню и все подхватили хором:

Вопрос мошенника и его дерзость показались мне так забавны, что я не мог не усмехнуться.

— Чему ты усмехаешься? — спросил он меня нахмурясь. — Или ты не веришь, что я великий государь? Отвечай прямо.

— Кто же я таков, по твоему разумению?

— Бог тебя знает; но кто бы ты ни был, ты шутишь опасную шутку.

Пугачев задумался. «А коли отпущу, — сказал он, — так обещаешься ли по крайней мере против меня не служить?»

Моя искренность поразила Пугачева. «Так и быть, — сказал он, ударя меня по плечу. — Казнить так

казнить, миловать так миловать. Ступай себе на все четыре стороны и делай что хочешь. Завтра приходи со мною проститься, а теперь ступай себе спать, и меня уж дрема клонит».

Источник