Перевод истории любовница короля
Предвестница. Любовница короля
Роман содержит откровенные сцены жестокости, пыток, насилия, изнасилований. За кадр будут спрятаны только издевательства над детьми. Автор не несет ответственности за причиненные неудобства. Все персонажи и ситуации являются вымышленными. Любые совпадения случайны.
ЧАСТЬ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ: ПЕРВЫЕ РОСТКИ
События, приведшие к необратимым последствиям, были описаны многими уважаемыми историками, запечатлены в научных трудах, а в память погибшим был установлен мраморный памятник в городе Тарлатан. Люди, пережившие войну, вернулись домой сломленными, раздавленными, совершенно разбитыми и больше не были похожи на самих себя. Это были высохшие и потерявшие смысл жизни существа, навсегда потерявшие сон и покой. Это не могли назвать ни войной, ни бойней. То, что случилось, окрестили Бунтом Предвестницы, а виновницу заклеймили настоящим чудовищем.
Это был самый обычный безветренный вечер в небольшом поселении на востоке королевства Шарджа. Деревня Дубки некогда стала домом для маркиза Джонатана Остина, построившего на возвышенности, в нескольких метрах от обрыва, свой двухэтажный особняк, ставший жемчужиной захудалого поселения. Но экономика и торговля обошли этот край стороной. Зачем кому-то ехать в такую даль? Ведь здесь нет ничего, кроме большой рощи яблонь, нескольких скал и песчаного пляжа. А ограждает деревню густой лес на западе. Там тянется одна небольшая дорога, связывающая эту глушь с большим миром. Даже корабли редко проходят мимо побережья.
Цивилизация всегда обходила это место стороной, а Дубки никогда не лезли в чужие дела. Даже дом маркиза не был чем-то особенным. Да, раньше дети часто любовались имением с высоты птичьего полета, забравшись на самую высокую ветку дуба, способную выдержать вес озорника. Но сейчас, с появлением этих высоких каменных стен и злобного управителя, гоняющего детей метлами, никто и никогда не подходит к дому. Временами, когда Джонатану Остину становиться скучно, решетчатые ворота открываются, и с территории выезжает красивый экипаж, запряженный двумя прекрасными белоснежными лошадьми. Многие местные жители смотрят вслед уезжающего экипажа, дети пытаются нагнать его на своих двоих, но в итоге, когда карета маркиза скрывается в лесу, всё возвращается на круги своя.
Не было в этом месте никогда незваных гостей. Беды всегда обходили Дубки стороной. Самая большая проблема местных жителей заключается в том, что по ночам больно уж злые собаки маркиза постоянно лают и не дают нормально уснуть. А кому есть дело до этой глуши?
Все изменилось в тот самый безветренный летний вечер. Жители весь день провозились в огородах, дети беззаботно бегали по поселению, а некоторые бабы ходили к колодцу, чтобы выстирать вещи. С приходом сумерек все они поспешили вернуться домой, оставляя незаконченные дела на завтрашний день. Детишки, игравшие в роще, тоже со всех ног рванули по домам, чтобы не схлопотать нагоняя от мамки или ремня от папки. Только одна рыжеволосая девочка Мина, до этих пор игравшая в прятки, задержалась, ибо спряталась в самых любимых кустах, где её никто и никогда не находил. Но она, догадавшись, что игра подошла к концу, выскочила из кустов, вцепилась грязными руками в подол испачканного платья и со всех ног рванула в сторону дома.
Она бы и поспела вовремя, если бы не случайное знакомство с женщиной, гуляющей по роще в этот безветренный вечер. Мина, увидев краем глаза силуэт, в красивом синем платье, застыла на месте и повернула голову в ту сторону, где стояла светловолосая женщина.
Мина понимала, что ей достанется, но всё равно не могла отвести взгляд от незнакомки. Девочка, которой этой осенью должно исполниться тринадцать лет, не спеша пошла в сторону женщины и вскоре услышала протяжное мычание незнакомки, напевающей колыбельную песню. Подобравшись совсем близко, она смогла внимательно рассмотреть и поразиться красоте этой милой женщины.
Пышные белокурые волосы незнакомки спадали на плечи и спину, оттеняя кожу и лицо так, слово это развивалось жидкое золото. Голубые глаза, завораживающие, подобно спокойному бескрайнему морю, были обрамлены пышными ресницами и выглядели настоящим сокровищем. На высоком лбу выделялись слегка темные, изящно изогнутые брови. За полными, четко очерченными губами нежно-розового оттенка угадывались жемчужно-белые зубы. Длинные руки, подобные крыльям лебедя, прекрасно сочетались с голубым платьем без рукавов, а красивые и стройные ноги были подчеркнуты изящными туфельками.
Незнакомка увидела девочку, сверкнула нежной улыбкой и поправила волосы, тыльной стороной ладони, проведя длинными пальцами по шее. Прекрасная женщина сначала сделала вид, словно не заметила ребенка, но когда Мина нагло подошла ещё ближе, она обернулась и снова улыбнулась.
— Добрый вечер, — сказала она, не скрывая ни милой улыбки, ни ровных белоснежных зубов. — Ты живешь в этой деревни?
— Да, — расторопно ответила Мина. — А вы приехали к господину Остину?
— Ты догадлива. Да, я приехала к маркизу Остину. Скажи, он сейчас дома?
— Господин Остин живет вон в том доме, — указывая пальцем на имение, сообщила Мина. — И он должен быть дома. Наверное, вы проделали долгий путь, чтобы с ним встретиться.
— Почему ты так решила?
— К нему редко кто-то приезжает. Мы живем далеко от города, поэтому господин Остин ездит туда на своём экипаже.
Незнакомка улыбнулась и коснулась коры яблони, возле которой стояла.
— Как тебя зовут? — спросила она.
— Миллиана, — ответила девочка, — но друзья и родители зовут меня Миной.
— Мина, — просмаковав имя ребенка, сказала незнакомка. — У тебя очень красивое имя. Честно говоря, Миллиана мне больше нравиться.
— Мне тоже, — улыбнулась Мина. — А как ваше имя?
— Александра Масур, — представилась незнакомка. — Но родители решили, что мне больше подойдет имя Алекса.
— Вам очень идет имя Алекса, — призналась Мина.
— Скажите, а вы надолго к нам приехали?
— Утром я отплыву, — призналась Алекса. — Тебя что-то беспокоит?
— Ну, мне домой пора… — призналась Мина. — Я и так задержалась. Но мне так хочется с вами поговорить. Вы ведь путешественница? А путешественники знают всё на свете.
— Прости, но у меня есть дела к королю. Я бы с радостью осталась здесь, но слишком уж долго оттягивала эту встречу.
— Как жаль… — тяжело вздохнула Мина. — Я вот никогда не видела ни короля, ни столицу. А так бы хотела там побывать.
— Может быть, твоё желание сбудется раньше, чем ты думаешь.
— Тогда мы должны обязательно встретиться в столице! — заявила Мина, побежав домой. — Доброй ночи, Алекса.
— Нет, Мина, — промолвила Алекса, глядя вслед убегающей девочки, — это ночь не будет доброй. Для кого-то особенно. Я об этом позабочусь.
Поздно ночью, когда Мина крепко спала, на берегу бескрайнего моря появился плотный туман. В сумерках появились языки пламени. Их было сотни. И все они направлялись по склону в деревню Дубки.
Деревенские жители стали просыпаться от яркого зарева на горизонте. В домах появился запах гари. Некоторые люди, кто проснулся раньше остальных, увидел, что на холме полыхает дом маркиза Остина. Сначала казалось, что пьяный маркиз случайно поджег своё имение. Так же там мог просто вспыхнуть пожар. Но вскоре с холма начали спускаться вооруженные люди.
Этот отряд был вооружен топорами и одет так, как никто не одевается летом в королевстве Шарджа. На них были надеты теплые меховые одежды, а среди прочих атрибутов обмундирования хорошо был замечен легкий плащ, под которым скрывался подвес для топора.
Перевод истории любовница короля
Серия «Гарем Бертрис Смолл»
Печатается с разрешения New American Library, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC и литературного агентства Andrew Nurnberg.
© Bertrice Small, 2002
© Перевод. Т. А. Перцева, 2006
© Издание на русском языке AST Publishers, 2017
Розамунда Болтон впервые стала вдовой в шесть лет. Во второй раз она лишилась мужа, еще не достигнув тринадцатилетия и по-прежнему оставаясь непорочной. Правда, о последнем обстоятельстве она втихомолку жалела, но мысль о том, чтобы обрести пусть и временную, но свободу после обязательного года траура, казалась более привлекательной, ибо она не была замужем всего лишь первые три года своей короткой жизни.
Возможно, будь ее родители живы, все получилось бы по-другому. И если бы ее брат Эдвард не пал жертвой той же эпидемии чумы, которая унесла ее отца и мать, все определенно получилось бы по-другому. Но они ушли на небо дождливым летом тысяча четыреста девяносто второго года, и когда их тела зарыли на церковном дворе, Розамунда Болтон неожиданно оказалась единственной наследницей Фрайарсгейта, обширного участка земли с бесчисленными отарами овец и стадами коров. Тогда ей не было и трех лет.
Генри Болтон, ее дядя со стороны отца, немедленно переехал во Фрайарсгейт со своей женой Агнес и сыном. Если бы болезнь одолела и девочку, Генри в полном соответствии с законом прибрал бы все к своим рукам. Но Розамунда не умерла. И к полному удивлению родственников, росла необычайно здоровым ребенком.
Генри слыл человеком практичным. Для того чтобы управлять Фрайарсгейтом, ему было не обязательно становиться его хозяином. На это у него имелись свои средства. Не дожидаясь разрешения церкви на брак между родственниками, он женил своего пятилетнего сына Джона на Розамунде, в совершенной уверенности, что за соответствующую цену можно получить какое угодно разрешение.
Но два года спустя, когда только что полученное разрешение наконец оказалось в железном ящике под кроватью, Генри Болтон снова оказался в неприятной ситуации, грозившей ему потерей Фрайарсгейта. Детей свалила пятнистая болезнь[1]. И хотя Розамунда перенесла ее на удивление легко, семилетнему Джону не повезло. Бедняга скончался.
Остальные дети Болтонов рождались мертвыми, и теперь Генри поедом ел за это жену. Неужели они будут вынуждены собственными руками отдать Фрайарсгейт незнакомым людям только из-за ее неспособности родить?
Генри отчаянно искал способ защитить свои интересы, и, к невероятному облегчению, нашел идеальное решение в лице престарелого кузена своей жены Хью Кэбота.
Почти всю сознательную жизнь Кэбот служил управителем в доме Роберта Линдси, брата Агнес Болтон. Но теперь Роберту понадобилось это место для его второго сына, и Хью грозила опасность лишиться должности. Агнес узнала об этом от своей невестки, отчаянной сплетницы. Пытаясь умиротворить разгневанного мужа, Агнес рассказала ему об услышанном, тем самым вновь вернув его милость, ибо с ее помощью Генри Болтон смог найти самое простое решение своей проблемы.
Он послал за Хью, и после беседы наедине договор был заключен. Хью женится на шестилетней Розамунде и станет управлять поместьем, а за это получит кров и приют до конца дней своих. Хью понимал, чего добивается Генри, но что поделать, плохо остаться бездомным на старости лет. Поэтому ему пришлось согласиться. Он с первого взгляда невзлюбил своего «благодетеля» и к тому же отнюдь не был таким непроходимым болваном, каковым считал его Генри. Мало того, про себя он решил, что если Господь отмерит ему еще с десяток лет, он вполне успеет убедить девочку-жену защитить свои интересы от алчного дядюшки.
И тут свершилось чудо: Агнес Болтон снова готовилась стать матерью. В отличие от предыдущих беременностей эта проходила легко, и она надеялась, что уж этого ребенка, как и Джона, она сможет доносить до срока. Узнав новости, Генри отдал распоряжение о немедленном возвращении в Оттерли-Корт, поместье жены, полученное им в приданое. Вне себя от радости, он не сомневался, что вскоре на свет появится долгожданный сын. Он уже решил, что после смерти Хью Кэбота женит наследника на Розамунде, и тогда Фрайарсгейт будет снова принадлежать ему, уже навечно.
Болтоны собрали вещи и готовились к отъезду. Настал день свадьбы. Жених оказался высоким, болезненно худым мужчиной. Тощая как палка фигура и грива снежно-белых волос производили на окружающих впечатление хрупкости и ненадежности. Но стоило взглянуть в ярко-голубые глаза под рыжевато-седыми густыми бровями, как заблуждение рассеивалось. Он подписал брачный контракт чуть дрожащей рукой, сгорбив широкие плечи и старательно избегая взгляда Генри Болтона. Тот ничего не заметил. Да и не до этого ему было. Для него имело значение только одно: никто из посторонних не украдет племянницу и поместье прямо из-под носа. Он был твердо уверен, что по-прежнему держит в руках Фрайарсгейт.
На невесте было простое облегающее платье травянисто-зеленого цвета с удлиненной талией. Распущенные рыжевато-каштановые волосы раскинулись по узким плечам. На маленьком личике сверкали любопытством огромные янтарные глаза. Но во взгляде проглядывала и настороженность. Хью она показалась изящной, как сказочная фея. Осторожно взяв ее крошечную руку, он повторил обеты перед престарелым священником. Девочка вторила ему мелодичным голосом, очевидно, выучив обеты наизусть.
Генри в продолжение всей церемонии широко и чуть самодовольно улыбался. Он и Агнес были свидетелями на свадьбе. Больше в церковь никого не пригласили.
Выйдя во двор, он сказал Хью:
– Пусть девчонка и твоя жена, не вздумай баловаться с ней. Я хочу, чтобы она сохранила невинность до следующего замужества.
На какое-то мгновение Хью едва не поддался черной ярости, затопившей его душу. Но он сумел скрыть неприязнь к этому грубому и жадному человеку и тихо ответил:
– Она совсем еще ребенок, Генри Болтон. Кроме того, в моем возрасте страсти уже неведомы.
– Рад это слышать, – дружелюбно кивнул Генри. – Она девчонка послушная, но если начнет капризничать, можешь ее побить. Это право остается за тобой, и не мне его у тебя отнимать.
С этими словами он покинул Фрайарсгейт. Семейство направилось к холмам, отделявшим Оттерли-Корт от богатого владения племянницы.
Несколько месяцев спустя Агнес Болтон разродилась девочкой, а сама скончалась от послеродовой лихорадки. Взбешенный Генри похоронил жену и отдал дочь пышногрудой кормилице, жене своего арендатора, а сам занялся поисками молодой и плодовитой жены, в чем скоро и преуспел.
Мейвис была девушкой плотной и выносливой. Дочь мелкого землевладельца, она поднялась на ступеньку социальной лестницы, выйдя за Генри Болтона. Этот безжалостный жестокосердый мужчина был сражен наповал своей голубоглазой златовласой невестой. Она быстро доказала, что стоит его любви, произведя на свет троих здоровых сыновей за три года. К тому же она оказалась хорошей хозяйкой и твердой рукой вела хозяйство, содержа его в полном порядке. И хотя планы Генри не осуществились в полной мере, все же теперь у него были наследники.
После свадьбы он ни разу не приезжал во Фрайарсгейт и не видел, как растет племянница, однако надеялся, что Хью протянет до того времени, когда его старший сын сможет жениться на Розамунде. И до того момента, как племянница, поддавшись женской слабости, не отдастся на вересковой пустоши пылкому молодому ухажеру.
«Еще немного, совсем немного», – думал он в полной уверенности, что Фрайарсгейт снова окажется в его власти.
Любовница короля
«Любить, где любит король, знать то, что он скрывает, и пить из одной с ним чаши». Именно такое предсказание вынесла мне, Саймону Дэлу, старая колдунья Бэтти, ещё за год до моего рождения в памятном июле 1647 года. Предсказание начало сбываться, когда гордый взгляд юной леди Кинтон загорелся гневом в ответ на улыбку другой девушки, говорившей со мной..
Но это произошло уже через 18 лет…
Перевод: Александр Трачевский
Энтони Хоуп
Любовница короля
Глава 1. Предсказание
Я, Саймон Дэл, родился в седьмой день седьмого месяца 1647 года.
День моего рождения являлся удачным в том смысле, что символическое число «семь» повторилось в нем трижды, но не был удачным в смысле тогдашнего тяжелого времени для нашей родины и для моей семьи. В народе начали в то время поговаривать о том, что если король не сдержит своих обещаний, то недолго сохранит в целости свою голову. Те, кто боролся за свободу, пришли к заключению, что их победа дала только новых тиранов. Пасторы изгонялись из приходов, а мой отец, доверявший сначала королю, потом парламенту, в конце концов изверился в обоих и, потеряв большую часть своего состояния, попал в очень стесненные обстоятельства.
Во всяком случае, число моего рождения зависело не от меня, говорят, даже не совсем от моего отца, так как тут вмешалась явная сила судьбы: появление на свет младенца мужского пола не дальше, чем на расстоянии мили от приходской церкви, еще за целый год было предсказано одной мудрой женщиной – Бэтти Несрот, предсказано с точностью дня и месяца. Этому младенцу, как гласило пророчество, было предназначено: «любить, где любит король, знать то, что он скрывает, и пить из одной с ним чаши».
Пророчество старой гадалки возбудило немалое любопытство, так как в пределах назначенной местности жили только скромные поселяне, которые не могли ожидать от своего ребенка такой блестящей участи, да лорд и леди Кинтон, обвенчавшиеся только за месяц до моего рождения, и мои родители, принявшие пророчество на свой счет. Оба они были смущены, в особенности последней частью предсказания: мать говорила, что не слыхивала, чтобы короли пили только воду, а отец опасался, что не сможет вследствие своих расстроенных дел дать мне подходящее для моего будущего положения воспитание. Сам же я был доволен тем, что оправдал предсказание Бэтти относительно назначенного ею срока, а остальное предоставлял на волю судьбы.
Странная старуха была эта Бэтти Несрот, и ей едва ли поздоровилось бы в предыдущее царствование, при отце нынешнего короля. Теперь же были задачи поважнее преследования колдунов и ведьм, так что на долю Бэтти выпадали только пересуды о ней соседей да насмешки и подразнивания деревенских ребятишек. Она отвечала им бранью и проклятьями, делая исключение лишь для меня – ребенка, предсказанного ею. Может быть, она любила меня и за то, что, сидя на руках у матери, я не начал кричать, увидев ее, а, напротив, протянул руки и стал проситься к ней, отбиваясь от матери. При этом старуха, к большому ужасу матери, воскликнула: «Ты видишь, о, сатана!» – расплакалась, что уже вовсе не входило в роль колдуньи, хотя едва ли слово «расплакалась» подходило к скудным слезинкам, выкатившимся из ее глаз. Мать в ужасе отшатнулась от нее и не позволила старухе дотронуться до меня. Так было все время, пока я не вырос настолько, что стал бегать один по деревне. Тогда однажды в уединенном уголке старуха подняла меня на руки, долго бормотала что-то над моей головой и поцеловала меня. Что мое родимое пятно появилось именно на месте ее поцелуя – чистая басня (кто же мог знать с точностью, куда она поцеловала меня?) или не больше, чем простая случайность. Однако, если бы это и было иначе, не выразил бы недовольства: пятно не доставляет мне никаких хлопот, а старой Бэтти этот поцелуй как будто принес пользу. После него она пошла прямо к пастору нашего прихода, жившему тогда в сторожке садовника лорда Кинтона и проводившему свои службы тайком, хотя на них присутствовал весь приход. Старуха тоже выразила желание принять участие в богослужении, что немало удивило прихожан и самого почтенного пастора, весьма сведущего по части демонологии.
– Ведь это – чудовищный грех! – сказал он моему отцу.
– Нет, это – знак Божьей милости, – заметила моя мать.
– Во всяком случае – пример небывалый, – отозвался отец. – Колдунья, присутствующая при богослужении.
Так как я уверен, что мое детство представляет для читателей так же мало интереса, как и для меня самого (помню одно, что я вечно стремился стать мужчиной и ненавидел платьица, в которых меня водили), перейду теперь прямо к тому времени, когда мне исполнилось восемнадцать лет.
Мой отец и старуха Бэтти были уже на том свете, но мать была жива, а пастор, как и король, вернулся на свое законное место. В то время я был уже около шести футов ростом, и мне предстояло самому прокладывать себе дорогу и добывать средства к жизни, так как наши земли не вернулись с королем, и не было других средств, чтобы прилично содержать и сестер.
– На этот счет предсказание Бэтти Несрот сплоховало, – заметил однажды пастор, по своей привычке потирая переносье пальцем, – пункты ее пророчества указывают скорее на расходы, чем на источник добывания средств. А все-таки, Саймон, если предсказание исполнится, ты расскажи мне, о чем с тобой будет говорить король.
– А если это будет неподходящим для вашего слуха, ваше преподобие? – лукаво спросил я.
– Тогда ты можешь написать мне это, сын мой, – не задумываясь, ответил почтенный пастор.
Хорошо было пастору полудоверчиво, полунасмешливо вспоминать пророчество колдуньи, но, право, едва ли было полезно, чтобы такого рода обуза висела на шее молодого человека. Мечты юности развиваются быстро и без такого подспорья. Пророчество колдуньи не выходило из моей памяти, разжигая и дразня мое воображение. Я мечтал о нем постоянно, в свободные часы и во время занятий делом. Я не торопился с выбором своей жизненной дороги, ожидая исполнения предсказания.
– То же самое было с одной служанкой моей сестры, – сказала мать. – Ей было предсказано, что она выйдет замуж за своего барина…
– Ну, и что же? – живо спросил пастор. – Вышла она?
– Она стала постоянно менять места, отыскивая барина, который более понравился бы ей, до тех пор, пока, наконец, никто не захотел нанимать ее.
– Ей надо было оставаться на первом месте, – рассудил пастор.
– Да, но се первый барин имел уже жену, – возразила мать.
– Что же такое? И я имел жену когда-то, – парировал пастор.
Возражение вдового пастора было убедительно; я решил принять к сведению судьбу служанки моей тетки и, сидя на месте, спокойно выжидать свою судьбу. Но какое доказательство достаточно убедительно для пустого кармана? Мне было заявлено, что я должен искать себе счастья, однако о способах этих поисков возникли разногласия.
– Надо работать, Саймон, – сказала сестра Люси, помолвленная с молодым эсквайром хорошей фамилии и строгих нравов.
– Надо молить Бога об указании тебе пути, – заметила вторая сестра, невеста молодого пастора кафедрального собора.
– Ни о том, ни о другом не упомянуто в предсказании Бэтти, – строптиво отозвался я.
– Это подразумевается само собою, милый мальчик, – сказала мать.
Пастор потирал переносицу.
Однако, правы, оказались пастор и я, а не эти мудрые советницы. Если бы я отправился в Лондон, как они требовали, вместо того, чтобы, согласно собственному желанию и совету пастора, смирно сидеть на месте, большой вопрос, не осталось ли бы предсказание колдуньи мертвым звуком? Теперь мы жили мирно и тихо; до нас только издали доносился шум ужасов, совершавшихся в городе. Беспорядки не доходили до нас, и мы, здоровые духом и телом, не без злорадства обсуждали события, иногда осуждая своих заблудших собратьев.
Однако предсказание, очевидно, начинало действовать, хотя очень издалека.
Судьба привела новых жильцов в сторожку садовника, где когда-то жил пастор, теперь победно вернувшийся в свой пасторат.
Однажды я гулял по одной из аллей Кинтонского парка, что мне было раз навсегда разрешено, и увидел то, ради чего сюда и пришел: фигуру Барбары, одетой в нарядное белое платье.
Барбара держала себя со мной несколько надменно, потому что была богатой наследницей и ее семья не утратила своего положения в обществе, как случилось с нашей. Несмотря на это, мы были друзьями. Мы ссорились и мирились, взаимно оскорбляя и прощая друг друга, а лорд и леди Кинтон, считая меня, может быть, недостойным опасения, были со мной очень добры и милы. Лорд часто говорил о предсказании Бэтти:
– Хотя король иногда имеет странные тайны, – подмигивая, говорил он, – и в его чаше бывает подчас странное вино, но что касается его любви…
Тут обыкновенно вступался пастор, подмигивая тоже, но немедленно переводя разговор на другую тему, не имевшую ничего общего с королем и его чувствами.
Итак, я увидел стройную фигуру, темные волосы и гордые глаза Барбары Кинтон, загоревшиеся гневом, когда их обладательница заметила то, что я меньше всего желал бы видеть в ее обществе. Это была другая девушка – пониже ростом и пополнее Барбары, одетая не хуже ее самой; она весело улыбалась розовыми губками с блеском горящих весельем, лукавых глаз. Когда Барбара увидела меня, то против обыкновения не сделала вида, что не замечает меня, а, наоборот, подбежала ко мне и с негодованием воскликнула:
– Саймон, кто эта особа? Она посмела сказать мне, что мое платье деревенского фасона и висит на мне, как на вешалке.
– Мисс Барбара, кто же смотрит на платье, когда его обладательница так хороша? – спросил я.
Любовница короля
Глава 1. Предсказание
Я, Саймон Дэл, родился в седьмой день седьмого месяца 1647 года.
День моего рождения являлся удачным в том смысле, что символическое число «семь» повторилось в нем трижды, но не был удачным в смысле тогдашнего тяжелого времени для нашей родины и для моей семьи. В народе начали в то время поговаривать о том, что если король не сдержит своих обещаний, то недолго сохранит в целости свою голову. Те, кто боролся за свободу, пришли к заключению, что их победа дала только новых тиранов. Пасторы изгонялись из приходов, а мой отец, доверявший сначала королю, потом парламенту, в конце концов изверился в обоих и, потеряв большую часть своего состояния, попал в очень стесненные обстоятельства.
Во всяком случае, число моего рождения зависело не от меня, говорят, даже не совсем от моего отца, так как тут вмешалась явная сила судьбы: появление на свет младенца мужского пола не дальше, чем на расстоянии мили от приходской церкви, еще за целый год было предсказано одной мудрой женщиной – Бэтти Несрот, предсказано с точностью дня и месяца. Этому младенцу, как гласило пророчество, было предназначено: «любить, где любит король, знать то, что он скрывает, и пить из одной с ним чаши».
Пророчество старой гадалки возбудило немалое любопытство, так как в пределах назначенной местности жили только скромные поселяне, которые не могли ожидать от своего ребенка такой блестящей участи, да лорд и леди Кинтон, обвенчавшиеся только за месяц до моего рождения, и мои родители, принявшие пророчество на свой счет. Оба они были смущены, в особенности последней частью предсказания: мать говорила, что не слыхивала, чтобы короли пили только воду, а отец опасался, что не сможет вследствие своих расстроенных дел дать мне подходящее для моего будущего положения воспитание. Сам же я был доволен тем, что оправдал предсказание Бэтти относительно назначенного ею срока, а остальное предоставлял на волю судьбы.
Странная старуха была эта Бэтти Несрот, и ей едва ли поздоровилось бы в предыдущее царствование, при отце нынешнего короля. Теперь же были задачи поважнее преследования колдунов и ведьм, так что на долю Бэтти выпадали только пересуды о ней соседей да насмешки и подразнивания деревенских ребятишек. Она отвечала им бранью и проклятьями, делая исключение лишь для меня – ребенка, предсказанного ею. Может быть, она любила меня и за то, что, сидя на руках у матери, я не начал кричать, увидев ее, а, напротив, протянул руки и стал проситься к ней, отбиваясь от матери. При этом старуха, к большому ужасу матери, воскликнула: «Ты видишь, о, сатана!» – расплакалась, что уже вовсе не входило в роль колдуньи, хотя едва ли слово «расплакалась» подходило к скудным слезинкам, выкатившимся из ее глаз. Мать в ужасе отшатнулась от нее и не позволила старухе дотронуться до меня. Так было все время, пока я не вырос настолько, что стал бегать один по деревне. Тогда однажды в уединенном уголке старуха подняла меня на руки, долго бормотала что-то над моей головой и поцеловала меня. Что мое родимое пятно появилось именно на месте ее поцелуя – чистая басня (кто же мог знать с точностью, куда она поцеловала меня?) или не больше, чем простая случайность. Однако, если бы это и было иначе, не выразил бы недовольства: пятно не доставляет мне никаких хлопот, а старой Бэтти этот поцелуй как будто принес пользу. После него она пошла прямо к пастору нашего прихода, жившему тогда в сторожке садовника лорда Кинтона и проводившему свои службы тайком, хотя на них присутствовал весь приход. Старуха тоже выразила желание принять участие в богослужении, что немало удивило прихожан и самого почтенного пастора, весьма сведущего по части демонологии.
– Ведь это – чудовищный грех! – сказал он моему отцу.
– Нет, это – знак Божьей милости, – заметила моя мать.
– Во всяком случае – пример небывалый, – отозвался отец. – Колдунья, присутствующая при богослужении.
Так как я уверен, что мое детство представляет для читателей так же мало интереса, как и для меня самого (помню одно, что я вечно стремился стать мужчиной и ненавидел платьица, в которых меня водили), перейду теперь прямо к тому времени, когда мне исполнилось восемнадцать лет.
Мой отец и старуха Бэтти были уже на том свете, но мать была жива, а пастор, как и король, вернулся на свое законное место. В то время я был уже около шести футов ростом, и мне предстояло самому прокладывать себе дорогу и добывать средства к жизни, так как наши земли не вернулись с королем, и не было других средств, чтобы прилично содержать и сестер.
– На этот счет предсказание Бэтти Несрот сплоховало, – заметил однажды пастор, по своей привычке потирая переносье пальцем, – пункты ее пророчества указывают скорее на расходы, чем на источник добывания средств. А все-таки, Саймон, если предсказание исполнится, ты расскажи мне, о чем с тобой будет говорить король.
– А если это будет неподходящим для вашего слуха, ваше преподобие? – лукаво спросил я.
– Тогда ты можешь написать мне это, сын мой, – не задумываясь, ответил почтенный пастор.
Хорошо было пастору полудоверчиво, полунасмешливо вспоминать пророчество колдуньи, но, право, едва ли было полезно, чтобы такого рода обуза висела на шее молодого человека. Мечты юности развиваются быстро и без такого подспорья. Пророчество колдуньи не выходило из моей памяти, разжигая и дразня мое воображение. Я мечтал о нем постоянно, в свободные часы и во время занятий делом. Я не торопился с выбором своей жизненной дороги, ожидая исполнения предсказания.
