рожден для мук что значит
Фразы и надписи в тюремной татуировке
Тюремные татуировки-тексты, как правило, представляют собой короткие, ёмкие фразы, смысл которых сводится к признаниям в любви, дружбе и верности. Татуировкой-надписью можно нанести на кожу заклинания или афоризмы. Нередко встречаются душещипательные жалобы и просьбы или молитвы, а иногда – краткий пересказ судьбы осуждённого.
Фразы и надписи в тюремной татуировке
«Рожден для мук, в счастье не нуждаюсь».
«Если ты не знаешь горя – полюби меня!».
«Пусть ненавидят, лишь бы боялись».
«Умерщвление – не убийство».
«Прощай и люби меня».
«Главный в зоне – вор в законе».
«Они устали ходить под конвоем».
Нередко преступники накалывают на тело татуировки-афоризмы, переводя их на иностранный язык. Такая мода появилась во времена СССР, когда заключенные таким образом протестовали против советской идеологии. Ниже перечислены самые распространенные криминальные татуировки-надписи на иностранных языках.
Английские фразы для тату
«Battle of life» – «Битва за жизнь».
«Help yourself» – «Помоги себе сам».
«I can not afford to keep a consciense» – «У меня нет средств содержать совесть».
«In God we trust» – «На Бога мы уповаем».
«Killing is no murder» – «Умерщвление – не убийство».
«Now or never» – «Теперь или никогда».
«Struggle for life» – «Борьба за жизнь».
«Sweet is revenge» – «Сладка месть».
«To be or not to be» – «Быть или не быть».
«Wait and see» – «Поживем – увидим».
Немецкие фразы для тату
«Da hin ich zu Hause» – «Здесь я дома».
«Der Mensch, versuche die Gцtter nicht» – «Человек, не искушай богов».
«Du sollst nicht erst den Schlag erwarten» – «He жди, пока тебя ударят».
«Eigentum ist Fremdentum» – «Собственность есть чужое».
«Ein Wink des Schicksals» – «Указание судьбы».
«Ich habe gelebt und geliebt» – «Я жил и любил».
«Leben und leben lassen» – «Живи и давай жить другим».
«Macht geht vor Recht» – «Сила выше права».
«Wein, Weib und Gesang» – «Вино, женщины и песни».
«Weltkind» – «Дитя мира».
Латинские тексты для татуировок
«Audaces fortuna juvat» – «Счастье сопутствует смелым».
«Contra spem spero» – «Без надежды надеюсь».
«Debellare superbos» – «Подавлять гордыню».
«Dictum factum» – «Сказано – сделано».
«Errare humanum est» – «Человеку свойственно ошибаться».
«Est quaedam flere voluptas» – «В слезах есть что-то от наслаждения».
«Faciam ut mei memineris» – «Сделаю так, чтобы ты обо мне помнил».
«Finis coronat opus» – «Конец венчает дело».
«Fortes fortuna adjuvat» – «Судьба помогает смелым».
«Homo homini lupus est» – «Человек человеку волк».
«Homo liber» – «Человек свободный».
«Homo res sacra» – «Человек – вещь священная».
«Ignoti nulla cupido» – «О чем не знают, того не желают».
«In hac spe vivo» – «Этой надеждой живу».
«In vino veritas» – «Истина в вине».
«Juravi lingua, mentem injuratam gero» – «Я клялся языком, но не мыслью».
«Magna res est amor» – «Великое дело – любовь».
«Malum necessarium – necessarium» – «Неизбежное зло – неизбежно».
«Memento mori» – «Помни о смерти».
«Memento quod est homo» – «Помни, что ты человек».
«Me quoque fata regunt» – «Я тоже подчиняюсь року».
«Mortem effugere nemo potest» – «Смерти ни-кто не избежит».
«Ne cede malis» – «He падаю духом в несчастье».
«Nil inultum remanebit» – «Ничто не останется неотмщенным».
«Noli me tangere» – «Не тронь меня».
«Oderint, dum metuant» – «Пусть ненавидят, лишь бы боялись».
«Omnia vanitas» – «Все – суета!».
«Per aspera ad astra» – «Через тернии – к звездам».
«Pisces natare oportet» – «Рыбе надо плавать».
«Potius sero quam nunquam» – «Лучше поздно, чем никогда».
«Qui sine peccato est» – «Кто без греха».
«Quod licet Jovi, non licet bovi» – «Что позволено Юпитеру, не позволено быку».
«Recuiescit in pace» – «Покоится с миром».
«Sic itur ad astra» – «Так идут к звездам».
«Suum quique» – «Каждому свое».
«Tu ne cede malis, sed contra audentior ito» – «He покоряйся беде, но смело иди ей навстречу».
«Unam in armis salutem» – «Единственное спасение – в борьбе».
«Veni, vidi, vici» – «Пришел, увидел, победил».
«Via sacra» – «Святой путь».
«Vita sene libertate nihil» – «Жизнь без свободы – ничто».
«Vivere militare est» – «Жить – значит бороться».
Итальянские фразы для тату
«Cercando in vero» – «Ищу истину».
«Due cose belle ha il mondo: Amore e Morte» – «В мире прекрасны два явления: Любовь и Смерть».
«Fu… e nоn е!» – «Был… и нет его!».
«Guai chi la tocca» – «Горе тому, кто ее коснется».
«II fine giustifica i mezzi» – «Цель оправдывает средства».
«La donna e mobile» – «Женщина непостоянна».
«Senza amare andare sul mare» – «Без любви блуждать по морю».
«Senza dubbio» – «Без сомнения».
«Sono nato libero – е voglio morire libero» – «Я родился свободным – и хочу умереть свободным».
Французские фразы
«Arrive ce qu’il pourra» – «Будь что будет».
«A tout prix» – «Любой ценой».
«Buvons, chantons, et aimons» – «Пьём, поём и любим».
«Cache ta vie» – «Скрывай свою жизнь».
«Croire a son etoile» – «Верить в свою звезду».
«Dieu et liberte» – «Бог и свобода».
«Dieu et mon droit» – «Бог и мое право».
«La bourse ou la viе» – «Кошелек или жизнь».
«La viе est un combat» – «Жизнь – это борьба».
«Le devoir avant tout» – «Долг прежде всего».
«Sans phrases» – «Без лишних слов».
«Tous les moyens sont bons» – «Все средства хороши».
Уголовное сообщество в местах отбывания наказания живёт по своим правилам. В тюрьмах царит жёсткая иерархия, и арестанты вступают в определённые касты. Чтобы различить эти касты, арестанты накалывают себе татуировки на кожу. Тату, как правило, означает принадлежность её владельца к тюремному рангу: элита или опущенные, «петухи», шестёрки.
Татуировки, сделанные на зоне, также же непреложный атрибут заключённого, как и воровской жаргон для воров.
Тюремные тату в других странах
Значение зоновских тату не однозначно, в разных странах к татуировкам относятся по-разному. Например, в США арестанты наносят тату в зависимости от расовой принадлежности.
Японцы, например, негативно относятся к татуировкам. По их мнению, у порядочного человека не должно быть наколок. Такое обывательское мышление может быть связано с тем фактом, что локальная мафия (якудза) десятилетиями могла держать целые города под своим колпаком.
Члены бандитской группировки были, как правило, полностью забиты тату. Причём отличительные татуировки носили и члены семьи, не участвующие в преступном бизнесе. Для них татуировки были знаком неприкосновенности и их происхождения.
Тату в российских тюрьмах
Зоновские тату всегда несут тот или иной смысл. Это могут быть изображения, портреты близких или идолов, а также наносить могут и надписи, завершающие нательное изображение.
Особенной популярностью пользуются аббревиатуры:
Тату-перстень
Татуировка перстня многое значит в тюремной иерархии. Заключённые могут набивать такие эскизы по собственному желанию. Но некоторым накалывают насильно. Например, это могут быть те, кто имеет низший ранг в тюрьме – насильник, доносчик (изображение собаки с подписью «Ментовская из прессхаты») или гомосексуал (петушок). Самое интересное, что даже если арестант попадает в другую тюрьму, то его статус останется тем же.
На палец набивается перстень, а знаки внутри него указывает на статус преступника.
Остальные зоновские татуировки
Помимо перстней, надписей, аббревиатур заключённые набивают и изображения, заключающие в себе глубокий смысл.
Бывают и моменты, когда заключённый осознает всю тяжесть своего преступления и раскаивается. Тогда он может набить тату плачущего убийцы.
Способы нанесения татуировок
Благодаря строгому режиму в местах лишения свободы, способы нанесения наколок поражают воображение своей изощренностью. Все татуировки делаются исключительно вручную и средствами, которым обычный обыватель не придаёт значения.
Используют, как правило, иглы на палочках или на спичках. Их обмакивают в чернила и точечно протыкают кожу. Если игл нет, то хитрые заключённые могут использовать проволоки или любые другие тонкие предметы, из которых можно выточить острие. Ну а если нет чернил или туши, мешают пасту из сажи и сахара, разведённых в моче или воде.
Иногда татуировки могут наносить себе «по наивности» и подростки, не подозревая их истинное значение, так как вне уголовной среды их тематика рассматривается как совершенно безобидная. Иногда будущие арестанты могут заранее наносить себе наколки, надеясь на почёт или хотя бы спокойное существование в тюремном мире. Но это редко когда действительно помогает.
Рожден для мук что значит
Законы пишутся людьми. Они же, люди, и преступают эти законы, и так, видимо, будет продолжаться до конца времен. Только Никита X. мог пообещать ошарашенным согражданам, что они, мол, скоро увидят последнего жулика (бойкие киношники, кстати, слепили по случаю фильм «Последний жулик»).
Нет, не исчезли… Ни в застойные, ни в перестроенные времена – не исчезнут и теперь, во времена разгула свободы (свободного разгула) и беспредельных возможностей (всевозможного беспредела).
Судимостями, задержаниями, вытрезвителями «охвачено» нынче едва ли не все население страны. Милиционер на улице встречается чаще фонарного столба; водителя автомашины подстерегает притаившийся в кустах гаишник; к подвыпившему на свадьбе гражданину подкрадывается из-за угла «козлик» ПМГ… Наученный горьким опытом законопослушный гражданин спешит перейти на другую сторону улицы при виде милицейского наряда, помахивающего «дубинаторами»; вид автоматчика в подземном переходе вызывает боль в сердце и легкость в ногах. Это всего лишь кончики щупальцев гигантской правоохранительной системы, возлегающей в российских пространствах. Органы чувств ее – в кабинетах дознавателей и сыскарей, пищеварительные органы – в бесчисленных тюрьмах и лагерях всех режимов.
Кого только не переваривает тюрьма и зона. Впрочем, кого-то и действительно не может переварить. За решеткой и колючкой можно встретить и профессора, и буквально неграмотного мужика, инженера и рабочего, карманника и медвежатника, мошенника и грабителя. Кому тюрьма, а кому – мать родна… Один и за десять лет срока не может адаптироваться, войти целиком в ритм неволи; другой уже в КПЗ чувствует себя как рыба в воде.
Неприятием тюрьмы и зоны страдают в основном так называемые «интеллигентные» люди, севшие за махинации, по их мнению, вполне законные – без крови и взламывания сейфов, без отмычек и финских ножей. Именно эта часть зековского населения (меньшая часть!) видит в окружающем большинстве только «уголовников», отказывая им в праве на общение; отказывая себе в постижении так называемых «понятий» тюрьмы и зоны, на которых построена вся общественная и личная жизнь.
В этой книге сделана попытка информировать читателя о том, что его ждет, если он, к примеру, не стерпит кабацкого оскорбления и ответит на него по большому счету. Придется немного посидеть – вот и предлагаем вам ознакомиться с подробностями быта и основополагающими принципами тюремно-зоновского бытия.
Читателю предлагается антология знаменитых побегов, которые могли бы войти (если уже не вошли) в «золотой фонд» преступного мира. На земном шаре не существует тюрем и прочих мест лишения свободы, которые не знали бы дерзких побегов и не менее дерзких попыток к бегству.
Штурмы тюремных стен, захваты заложников, подкопы, перелеты на самодельных агрегатах, коварные подмены и переодевания – все это ждет читателя в данной книге.
Основной совет вы прочтете немедленно, в предисловии – дабы он не затерялся где-нибудь между строк этой книги.
Люди, с которыми вам (не дай Бог, конечно) придется сталкиваться в тюрьме и зоне, уже осуждены земным народным судом, приговорены им, справедливым, к разным срокам наказания. Постарайтесь не судить их второй раз; разглядите в них себе подобных; постарайтесь постичь сложные и простые одновременно «понятия»; оцените окружающий вас мир неволи как модель потустороннего общества; устраивайте быт уже в тюремной камере – тем легче будет все забыть.
«От звонка до звонка»
Вряд ли найдется в пределах России хотя бы один человек, в той или иной форме не сталкивавшийся с органами правопорядка (милицией), прокуратурой, судом. Впрочем, едва ли найдется и семья, в которой бы «никто никогда не сидел». С 1917 года раскрутилась карательная машина «нового строя» и не может остановиться до сих пор. Образы «колодников» и «каторжан в цепях» давно уже померкли перед страшными тенями жертв Соловков, Беломорканала, Магнитки, Колымы. А зловещие фигуры Ягоды, Ежова, Берии, «железного Шелепина», Семичастного, Щелокова, Андропова начисто перекрывают идиллические равнозначные фигуры прошлого – от князя Ромодановского до рядового начальника контрразведки деникинской армии.
Начиная с 1961 года (принятие нового Уголовного Кодекса) «верхушечный беспредел» сменился беспределом средних и низовых звеньев. Печально знаменитая 206 статья УК (хулиганка), по аналогу которой в царское время пороли розгами или держали до утра «в холодной», всосала в систему исправительно-трудовых учреждений многие тысячи перепуганных и удивленных граждан. Семейные конфликты стали заканчиваться «отсидкой»; злостные алиментщики, после первого же срока, начинали обрастать иными «судимостями»; «тунеядка» (209), «нарушение паспортного режима» (196) – не счесть статей, поставлявших рабсилу в ИТК всех режимов.
Нынешний Уголовный кодекс по многим статьям предоставляет возможность заплатить штраф (ну, какие-нибудь жалкие 100 минимальных окладов), а если не в состоянии заплатить, то можешь (и должен) отправиться по этапу в места «не столь отдаленные». К тому же гораздо больше стало поводов у «органов» для задержания гражданина – будь то отсутствие документов или наличие «толстой сумки» с «челночной» мануфактурой; присовокупим к этому «нетрезвый вид» – существует тенденция к задержанию граждан именно по «виду», а не по «состоянию».
Собственно задержание может производиться в мягкой и в жесткой форме. Ничего не подозревающий подследственный гражданин с подпиской о невыезде может быть «отправлен в ИВС (КПЗ)» – в случае, если он совершил преступление, за которое законом предусмотрено наказание в виде лишения свободы на срок свыше одного года. (См. «Приложение».) Это основания, а поводы всегда найдутся. Если вы не являетесь по повесткам (которые часто просто бросаются в почтовый ящик), исчезаете даже на короткий период из поля зрения следственных органов, продолжаете вести обычный образ жизни – например, кутите в ресторанах, раскатываете по городу на машине, встречаетесь с нежелательными (по мнению следствия) людьми, то вполне можете вместо подписки о невыезде получить наручники на запястья; из кабинета следователя вас уведут конвойные милиционеры. Останется лишь удивляться резкой перемене жизни: казалось ведь, так мирно беседовали с таким милым человеком, ничто не предвещало туч над головой. Это мягкая форма.
Задержанию в жесткой форме вы можете подвергнуться в любом месте: в квартире, в ресторане, на вокзале, на улице, в метро.
Обычно работники милиции, козырнув, просят предъявить документы. Рекомендуем не возмущаться: именно с возмущения «гражданина» начинается применение «жесткой формы» задержания. Возмущение (в зависимости от характера задерживаемого) может перерасти в «сопротивление работникам милиции (печально известная 191 статья бывшего УК – ныне ст. 317, 318, 319); оторванные форменные пуговицы (или, упаси Боже, погон) могут послужить достаточным основанием для возбуждения уголовного дела, возникшего в общем-то на пустом месте, при полном отсутствии каких-либо преступных мотивов.
Задержание, арест относятся к так называемым мерам пресечения. Они применяются в отношении обвиняемого, а в исключительных случаях – в отношении подозреваемого в совершении преступления. Правда, закон не расшифровывает «исключительные случаи», оставляя это право за «исполнителем» – милицейским «опером», следователем или судом.
Не давайте поводов
В общем, не давайте поводов для изменения меры пресечения с «лучшей» на «худшую»; помните, что, находясь на свободе во время следствия, вы – гражданин одного мира; момент вашего препровождения в подвал (чаще всего) ИВС (КПЗ) – момент перехода в другой мир, в котором еще предстоит адаптироваться, избавиться от депрессии, привести в порядок разбежавшиеся мысли, упорядочить собственную логику и заново выработать сценарий ответов на вопросы следствия. А ведь несомненно, что в 90% случаев следствию намного выгодней (особенно в отношении впервые попавшихся) мера пресечения в форме ареста. Гражданин находится в полной, безраздельной власти «органов»; уже сам выход на допрос кажется ему переменой к лучшему: из темной камеры КПЗ – в светлое помещение с привинченной к полу табуреточкой…
Рожден для мук что значит
Журнал писателей России «Огни Кузбасса» выходит благодаря поддержке Администрации Кемеровской области, Министерства культуры и национальной политики Кузбасса, Администрации города Кемерово
и ЗАО «Стройсервис».
Рождён для мук и в щастье не нуждаюсь
В день открытия, придя в театр задолго до спектакля, чтобы еще раз, по установленному себе правилу, без режиссёра и партнёров, проговорить, проиграть один из монологов, Анатолий Кутергин внезапно обнаружил: текст на глазах безбожно сыплется.
Сперва это расстроило его, погодя – испугало. До первого звонка оставалось всего ничего. Из гримуборной он ушёл, малодушно скрылся в заваленной бутафорией тупик темного коридора. Сел там – не сиделось, нервно заходил маятником, запинаясь обо что-то угловатое, торчащее.
Его начало даже потихоньку лихорадить.
Здесь-то и нашёл его уже впавший в панику помощник режиссёра.
– Толя, ты чего? – спросил свистящим шепотом, сверля Кутергина глазами.
– Сам не знаю. – пробормотал Кутергин отворачиваясь.
– Заболел, что ли? – слегка струсил тот.
– Да не то чтобы. но – понимаешь.
У помрежа затряслись щеки.
– Так какого тогда. – крикнул он и побежал злой рысцой в сторону сцены.
Кутергин помедлил минуту и потащился следом, стиснув зубы, каждой клеткой ощущая, что приближается к какому-то в себе пределу.
. Полтора месяца назад он, актёр областного драмтеатра, молодой, из подающих надежды, вернулся с летних гастролей, которые прошли весьма прилично. Он был занят в четырёх спектаклях; в трёх – на ролях второстепенных, почти эпизодических, а в четвёртом – на заглавной. Эта-то – заглавная – и принесла ему первое серьезное признание.
В бухгалтерии он получил зарплату и премию. Часть денег сразу отделил, спрятал в пистончик, остальные оставил в бумажнике; в отличном настроении вышел на улицу. В киоске спросил газету. Сегодня, как пролетел по театру слух, должна быть рецензия.
Газета еще не поступила, но должна – вот-вот.
Настроение было приподнятым, чуть ли не праздничным еще и потому, что перед самым концом гастролей он получил предложение сняться в кино.
Было еще далеко до полудня, кафе практически пустовало. Лишь в углу сидела пожилая супружеская пара, мяла ложечкой колобки фруктового мороженого, – молча, сосредоточенно, будто выполняла малоприятную, но необходимую для здоровья процедуру.
Из-за пластиковой перегородки, возле которой сидел Кутергин, из служебки, доносились голоса.
Еще в училище Анатолий Кутергин взял себе в правило развивать наблюдательность – как-никак будущая профессия обязывала.
И он действительно был наблюдателен, тонко подмечал детали, всякие характерные штришки, жесты. Особенно в те минуты, когда помнил, что ему надо быть наблюдательным, вот как сейчас.
Легко сказать: буди! живи! пропитывайся! – усмехнулся Кутергин, крутя на свет фужер цвета крепко заваренного чая. – Как разбудить то, чего сам в жизни не испытал даже отдалённо? А именно: великой драмы плена. И возможности выжить, вырваться лишь ценой крайнего, чудовищного унижения.
Ни больше ни меньше.
И ведь он сыграл эти страсти! И, должно быть, круто сыграл, забористо – поверил зритель, поверила, кажется, даже скудоумная местная пресса. Да и режиссер вынужден был признать, что он « ухватил нечто » (не преминув добавить тут же, что на репетициях получалось гуще, забористей, вот зануда).
Только подлинные вещи способны вызывать подлинность чувств, тут и к цыганке ходить не надо.
Допивая второй коктейль, стал он присматриваться к пожилому супругу в углу. Сумел бы сыграть этого человека? Вот так вот, просто: слопать на сцене колобок мороженого, молча, сосредоточенно (именно фруктового, пятикопеечного) – и зал смеётся! Самый драгоценный для актёра смех. Ибо зал часто смеётся не потому что смешно, а потому что – правдиво.
За пластиковой стенкой голоса усилились. Разговаривали двое – мужчина и женщина. Кутергин невольно прислушался и понял: речь идёт о вагоне яблок, которые стоят двадцать пять, а мужчина с четко выраженным акцентом предлагает по сорок. Короче, идёт махровая торгашеская сделка!
Некоторое время спустя мужчина, природный брюнет, и женщина, бежевая блондинка, вышли, продефилировали через зал. Оба мелкорослые, оба весело-округлые. Она с крепким футбольным бюстом, он с тугим джинсовым задом, будто их только что сняли с полки отдела надувных игрушек.
Решение вмешаться, сорвать жульническую сделку пришло как-то вдруг, импульсивно. Кутергин быстренько расплатился, пошёл следом, подзадоренный забавностью неожиданного приключения. Главное: пронаблюдать и запомнить, какое у прохиндеев будет при этом кислое выражение.
Нагнал их в скверике, примыкавшем к кафе, окликнул. Они остановились. У брюнета на запястье болталась кожаная сумочка, застегнутая на молнию. В такой штуке, мелькнуло у Кутергина, удобно носить свинцовый брусок.
Он приблизился к ним и с улыбкой, весело, передал слово в слово их застенный разговор.
– Ты, приятель, видно, перебрал с утра, не забивай мне баки. Топай, куда шёл, – сказал брюнет, и они пошли по аллее дальше. Причем лица их остались невозмутимы, точно он попросил прикурить, а спичек у них не оказалось.
Любая другая реакция его бы удовлетворила, утешила: ага, трухнули, заметали икру, значит, сделка пыхнула. Что и требовалось доказать. Но тут Кутергина заело: какая самоуверенность! Он снова нагнал их.
– Вы подумали, я шучу? Ошибаетесь, граждане торгаши.
Брюнет приподнял свою сумочку на ремешке. Кутергин напрягся: он владел некоторыми приёмами самбо, спасибо Виталию Эрастовичу. Брюнет дёрнул молнию и вытащил плоский, уже початый бутылёк коньяка четыре звёздочки, протянул этому наглому приставале.
– Слушай, дорогой, хлебни, похмелись – и расстанемся приятно, а?
Глаза его при этом усмехались. Никакой психолог даже на самом их дне не обнаружил бы тени смятения или хотя бы лёгкого испуга, на что Кутергин рассчитывал.
Жестом ладони он отвёл протянутое:
Они подошли к ресторану, поднялись в зал, заняли столик. Он вошел следом, тоже сел – поодаль. Подозвав официантку, спросил, кивнув в сторону пары « надувных » (так он их окрестил), не знает – кто такие? Официантка странно как-то, озадаченно посмотрела на него, сказала, что нет, понятия не имеет.
У столика Кутергина неожиданно нарисовался мент, в погонах старшего сержанта. Кутергин вопросительно поднял взгляд. Круглое лицо, белёсые ресницы, нос пуговкой. Тот козырнул коротко, чуть склонился, сказал тихо, даже как бы участливо:
– Куда? – не понял Кутергин.
– Пройдём, гражданин, там разберёмся.
Кутергин пожал плечами, поднялся. Они спустились по лестнице, вышли на улицу. На все попытки выяснить, куда он его ведёт, и главное, за что, сержант только отмалчивался.
Они пришли в участок, о чём извещала табличка на двери, которую сержант стал открывать ключом.
Расположен был участок в коммунальном доме, в секции первого этажа. На площадке в позах терпеливого ожидания стояли двое, по всему – муж и жена. Она худенькая, скуластенькая, какая-то вся блёклая, застиранная. Он вислоплечий, в спортивной майке с олимпийскими кольцами, толстыми, как баранки. На руках мужчины спала девочка, уткнувшись ему в грудь.
При появлении сержанта лица супругов, как по команде, приняли одинаковое выражение – покорной и тупой надежды.
– Здравствуйте, – поздоровалась первой женщина, мелко кивая, – а мы, гражданин участковый, опять к вам.
– Ну и зря, – бросил через плечо сержант, работая ключом в замке, который заело. – Я же вам, Белоуськи, неоднократно русским языком: не могу я удовлетворить вашу просьбу, не положено. И чего хoдите?
– Так как же. – заикнулась было женщина.
– А вот так. – Сержант пропустил Кутергина и захлопнул за собой дверь, оставив супругов на площадке.
Он сел за конторского вида стол, сдвинул с потного лба фуражку с гербом, обнажив надавленный рубчик. Внимательно посмотрел на Кутергина, его рослую фигуру, моргая короткими белёсыми ресницами.
– Что же вы, гражданин, вроде интеллигентный с виду, а к людям на улице вяжетесь, с шантажом пристаёте, – сказал сержант. – Некрасиво получается.
– Еще и оскорбление? Зафиксируем. – Сержант выдвинул ящик стола, достал чистый лист, авторучку.
– Да нет, – Кутергин сдержанно улыбнулся, – вы бы послушали сперва, раз уж на то пошло.
– Кутергин, – сказал Кутергин хмурясь.
Однако сейчас отчего-то самолюбие было уязвлено.
Отложив ручку, сержант снял тяжёлую фуражку, стал протирать носовым платком клеёнчатый изнутри ободок. Кроме привычки мелко, по-поросячьи моргать, он, оказывается, склонен к обильному потению. Замечательная деталь.
В дверь, не переступая порога, просунулась блёклая женщина.
– Гражданин участковый, войдите в положение, мы с мужем со смены отпросились. Нам без этой справки.
– Закрой! – тоном приказа потребовал сержант.
Дверь покорно захлопнулась.
– Да не принимал я? Там днём не подают. Коктейль пил.
– Коктейли разные бывают.
Кутергин терпеливо вздохнул:
– Слышу за стенкой разговор. Слышу вот как вас. О вагоне яблок. Яблоки по двадцать пять, а этот. брюнет, предлагает по сорок. Вагон! А разница. понимаете?
– Вы его прежде видели?
– Они вышли, я за ними и сказал им, что слышал весь их торгашеский сговор.
– Для чего это? – быстро спросил сержант.
– Ну. – Кутергин заколебался, – ну. хотя бы для того, чтобы посмотреть, какие у них при этом будут физиономии.
– Может быть. Но ведь до чего обнаглели, средь бела дня.
– Стоп. Вот этого пока не надо. Этого не надо. Говорите: вышли. А почему уверены, что вышли те? Они что, когда вышли, продолжали разговор о вагоне яблок?
– Да это глупо, – усмехнулся Кутергин.
– Что именно? – сержант мелко-мелко заморгал, словно очередь выпустил.
– Думать, что те, выйдя, будут продолжать прилюдно свой сговор, – с вызывающей насмешливостью, мстительно произнёс Кутергин, уже слегка презирая этого моргающего и потеющего пинкертона.
– Что ж, и это зафиксируем. – Сержант наклонился над столом, ручка довольно напряженно поползла по бумаге.
Кутергин хотел спросить, что, собственно, тот намерен фиксировать, но всё в нём вдруг всколыхнулось от возмущения. Да что я тут бисер мечу! Только что из полуторамесячной поездки, дома еще толком не был, умотался как собака, а этот.
Он уже со злостью взглянул на сержанта, который старательно, как первый ученик, писал, только что язык не высунувши от старания. Нос пуговкой, капля пота со лба. палец с тупо остриженным ногтем, надавливающий ручку, похож на отвёртку. Взглянул и – не сдержался:
– Послушай, сержант, а тебе в детстве не говорили, что ты похож на поросёнка?
Тот перестал писать. Посмотрел на кончик шариковой дешёвой ручки. Уши его сдвинулись. Аккуратно положил ручку. Самое впечатляющее – он перестал моргать. Поднял телефонную трубку, накрутил номер: « Прошу оперативную группу ко мне. Прошу срочно! »
Встал и с застывшим взглядом пошёл к двери.
Коротким рывком распахнул её.
– Белоуськи, вы здесь? Войдите!
Вернулся за стол, но не сел, остался на ногах.
Кутергин с интересом, сразу успокоившись, наблюдал за сержантом. Так болельщик следит за разочаровавшей его командой, которая ударилась внезапно в малопонятные пока, но чем-то интригующие финты.
Вошли супруги, с тем же одинаковым выражением покорной надежды, стали у стены. Проснувшаяся девочка теперь сидела на руках матери.
Сержант выждал паузу.
– Вот что, Белоуськи, я выдам вам вашу справку, – сказал он значительно. – Но вы подтвердите: этот гражданин счас ударил меня.
Кутергин оторопел: уж не ослышался ли!
Тогда сержант сбил с себя фуражку, рванул на плече погон и сел писать акт. На сей раз перо его резво, без остановок бежало по бумаге.
Кутергин продолжал оторопело смотреть во все глаза на эту такую деловую, такую откровенно подлую сцену.
Он ещё не вполне осознавал, что ситуация начинает принимать скверный оборот.
– Вы что. Да как же так можно. Послушайте! – попробовал он апеллировать к супругам, но те глядели мимо, враждебно, только девочка у их ног смотрела ясными, чистыми глазами.
Это поразило его. Мелькнуло злобно-насмешливое – уже к самому себе: « Тоже не узнают! Так тебе и надо, говённая ты телезвезда! » – Послушайте, не знаю кто вы, но из-за какой-то справки, бумажки. Ребёнка бы своего постеснялись.
И окончательно понял: тут глухо, тут – не достучаться.
Он повернулся круто к сержанту, с плеча которого свисал собачьим языком погон, всё в нём клокотало:
– А ты, оказывается, не поросёнок, я ошибся, ты свинья.
Сержант выскочил из-за стола и коротким тычком ударил Кутергина в сплетение. Тот всхлипнул от неожиданности и боли, качнулся и, недолго думая, тем же приёмом, только вложив в него всю свою скопившуюся обиду, врезал сержанту.
Сержант согнулся в три погибели, закачался волчком.
Сержант очухался. Пользуясь тем, что на Кутергине гирей висит мужчина, он сильно, рассчитанно, как по груше, нанёс ему несколько ударов в подреберье. Жгучая, стойкая боль облила, оплеснула Кутргину живот, поясницу, он замычал.
Девочка, прижимаясь к ногам матери, заплакала в испуге.
– Знаешь, сколько тут у меня таких, как ты, проходит? – выдохнул сержант отходя, сплёвывая.
– Если бы. таких, как я, – прохрипел Кутергин, – ты бы, подонок, из реанимации не вынимался.
– Ну счас ещё вложу, за подонка, – пробормотал сержант, оборачиваясь.
Но тут входная дверь распахнулась, на пороге вырос лейтенант милиции и за ним два дружинника с повязками.
Увидев участкового с оторванным погоном, мужчину, заломившего Кутергину руки, лейтенант без труда разобрался в обстановке, дал знак дружинникам – увести!
Кутергина пихнули в машину, в её железное сумрачное чрево, захлопнули с лязгом дверь, похожую на люк. При этом он сильно ушибся плечом. Вскоре машина тронулась. Было душно, отвратительно пахло кислятиной, выхлопными газами. Сквозь заднее оконце он видел головы дружинников, они оживлённо болтали, косоротились в смехе – анекдоты травили, не иначе.
Всё произошло так быстро, так ошеломляюще унизительно, что Кутергин не успел даже возмутиться, запротестовать, целую минуту сидел весь заторможенный, чувствуя только боль в плече, локтевых суставах и медленно, неотвратимо нарастающие гулы сердца.
Пронзила мысль: если он сейчас же, сию минуту не предпримет что-то – случится ужасное, непоправимое.
Ладони скользнули брезгливо по изъеложенной до стеклянной глади скамье. Кем, богамать, изъеложенной? Задами насильников и убийц, алкашей! Но он-то разве алкаш? Разве насильник и убийца?!
Он саданул кулаком в дверь. Дружинники в « предбанничке » обернулись, но тут же продолжили свою весёлую болтовню.
Тогда он стал колотить беспрерывно, требуя хотя бы выслушать его. У него и слова теперь для этого есть, единственные, убедительные. Зачем же его, известного в городе человека, вот так вот, руки за спину, навылом – и в тёмную. В железный ящик.
– За сотрудника. и за нарушение режима. – приговаривали они с каждым новым ударом.
« Убью. » – думает он и впервые так обжигающе-обнажённо, сладостно чувствует истинный, первородный смысл этого слова, его могильный холод.
Щелкнул запор, дверь откинулась.
Он сидел не двигаясь.
– Позови лейтенанта, – выдавил он.
– Чего. Послушай, мужик, может, хватит борзеть? Тебе и без того тюряга маячит.
Он сидел не двигаясь.
– Выходи, говорят! Лейтенант ушел в отделение. Или помочь.
И пока дежурный вписывал в журнал данные о задержанном, до Кутергина стала зримо, отчётливо и трезво доходить вся драматичность его положения.
Стремительным шагом вошёл лейтенант, приблизился к нему, и Кутергин при этом непроизвольно вскинул локоть. Движение было слабым, едва заметным, но лейтенант заметил.
– Что вы, у нас этого не водится, – усмехнулся он.
Дружинники стали деловито обшаривать его карманы, выложили на стол: расчёску, ключи от квартиры, носовой платок, старый авиабилет. Достали и раскрыли бумажник. Деньги пересчитали у него на глазах, оказалось 2000. Он отлично знал, что получил в бухгалтерии 3115, из них 115 сунул в пистончик, ими и расплачивался за коктейль. Остальных не трогал.
Он понял, они при пересчёте каким-то образом выпустили 1000. Но как – не заметил и, подписывая протокол обыска, промолчал.
Только слёзы в глазах вскипели. Он отвернулся.
Его отвели в камеру предварительного задержания.
Здесь не было окон, зато вся дверь была прозрачная, из толстого оргстекла, так что дежурный, сидя за своим прилавком в глубине коридора, мог без помех видеть всё, что происходит в камере.
Кутергина одолела враз такая бешеная усталость, что он сел прямо на пол (больше некуда было), откинулся затылком к кирпичной замызганной стене, зажмурился.
Храпел сосед по камере, то захлёбывался могучим храпом и затихал, то вновь стремительно, как аварийная сирена, набирал силу. Всё меньше доносилось звуков извне. Ходьба по коридору прекратилась. Узкое окно за спиной дежурного потемнело, на столе вспыхнула лампа, время, видать, перевалило за полночь.
Дежурный за прилавком был уже другой – вида пожилого, крестьянского, погоны на форменной рубашке съехали с плеч, фуражка околышем вверх – рядом с телефонным аппаратом. Время от времени он прохаживался, разминал ноги, снова садился, закуривал, разворачивал газетку.
Взгляд Кутергина давно был прикован к телефонному аппарату.
Наконец он решился. Подошел к двери, завалявшейся в кармане монеткой поударял по стеклу. Дежурный повернул голову. Кутергин жестами стал объяснять: в туалет бы.
Шагая под молчаливым равнодушным конвоем обратно, возле прилавка с телефоном он остановился, попросил:
– Служебный. оперативный, не положено занимать.
– Жена ничего не знает, с ума уже, наверное, сходит. разрешите?
– Шагаем, шагаем, – хмуро махнул дежурный.
– Ну я прошу! Два слова! – стал умолять Кутергин, уже не возмущаясь бессмысленным запретом, даже готовый согласиться с ним, с его бессмысленностью, если для него, Кутергина, будет сделано исключение.
Торопясь, не вникая в смысл, поскакал по строчкам и уже во второй колонке выхватил свою фамилию. Газета в руках завибрировала. Проклятие, никогда прежде, кажется, собственное имя в газетной колонке не было ему так желанно. И он, тыча в страницу пальцем, стал объяснять хмурому дежурному, что он – актёр театра, и о нём тут, между прочим. да вы прочтите, прочтите. И всё это срывающимся голосом, просительно, заглядывая тому в глаза, боясь, что – не дослушает, что – грубо оборвёт.
Дежурному такой оборот с газетой показался забавным, и он (от ночной скуки, должно быть) не поленился, полистал журнал происшествий, сличил фамилии, хмыкнул: ну дела.
Толкнув к Кутергину небрежным жестом аппарат, снисходительно бросил:
– Только без болтовни мне.
Жена, выслушав его сбивчивые, торопливые слова о том, где он и что с ним, охнула. Он тотчас положил трубку.
Остаток ночи провёл он в той же позе, сидел на грязном полу камеры, привалясь к стене.
Храпел небритый малый. Кутергин, борясь с нервной, изматывающей дрёмой, то и дело погружался в какие-то бредовые, фантасмагорические видения, выныривал из них. Варьировался один и тот же сюжет: он, трезвый, ведёт под руку себя самого пьяного. Впервые посетил его этот идиотский сон давно, ещё в годы учёбы. Тогда его растолкали ребята, соседи по общежитию: он плакал. Странное, в общем-то, раздвоение. Посмеяться, рассказав кому, и забыть. Но – не рассказалось и не забылось, вторглось в размягчённый полусном мозг, томит душу.
Грубо его трясут за плечо, веки не поднять, будто каменные. Над ним навис небритый малый:
Кутергин подымается на затёкшие ноги, ёжится, как в сквозняке, ходит из угла в угол. И – накатывает ужасающая в своей реальности мысль, что жизнь с этого дня сломана. Тюрьма, которую предсказал ему дружинник, становилась действительностью, она уже была сама действительность.
Утром за ним пришли и повели по длинному полутёмному переходу, потом по бетонным вышарканным маршам на второй этаж, потом опять по переходу, но уже вроде бы в обратном направлении. Наконец привели и посадили возле двери.
Путь этот представился впечатлительному Кутергину как начало этапа.
Он огляделся. Дверь густо обита блестящими заклёпками. В окне напротив шевелится зелень тополей. Над зеленью сияет синяя даль неба, особенно синяя вокруг белого одинокого облака.
Кутергин спросил его, кивнув на дверь в заклёпках, чем тут занимаются? Сосед был мрачен, в послезапойном колотуне, поэтому объяснил коротко, но исчерпывающе:
– П-пятнадцать суток к-клепают, п-падлы.
Ждать пришлось вечность. В голове Кутергина всё перепуталось. Он будто впал в анабиоз. Первым вызвали соседа. Пробыл тот за дверями совсем малость, вышел и в сопровождении мента пошёл куда-то. Должно быть, отсиживать свои стабильные пятнадцать суток. Уходил, звеня, как кандалами, болтающимися пряжками.
Следом затребовали Кутергина.
За длинным столом-тумбой, придвинутым к раскрытому окну – средних лет женщина в строгом жакете, сбоку, за приставным голенастым столиком – совсем молоденькая девушка в светлых брючках. Ветерок игриво шевелит разложенные по столам бумаги.
В душе Кутергина что-то растормозилось. Возможно, тому способствовали миловидные лица женщин, призванных решить его судьбу (особенно той, что в жакете), распахнутое по-домашнему окно, а может быть, просто отсутствие в комнате людей в ментовской форме.
И он, еще минуту назад не помышлявший ни о чём подобном, стал умолять женщину в жакете (без сомнений, судья) – только не пятнадцать суток! Я лишусь роли, лишусь всего! У меня отобрали бумажник, в нём договор, можете убедиться. Через неделю мне лететь на киностудию. Что угодно, только не пятнадцать суток!
Он умолк, кровь густо стучала в виски.
Та, что в жакете, потребовала сухо:
– Выйдите, гражданин Кутергин. Мне надо принять решение. Дело, между прочим, – добавила она бесстрастно, – тянет на уголовное. Неуж не догадываетесь?
Вышел он из комнаты с холодным камнем внизу живота.
Приговор был: платить в течение трёх месяцев двадцать пять процентов. Из-под стражи освободить. Ему вернули вещи, бумажник с деньгами и документами, заставили ещё раз расписаться, сказали: вали отсюда.
Из машины вышел Виталий Эрастович, отец жены, поздоровался крепко за руку, распахнул заднюю дверцу.
Вёл машину сам Виталий Эрастович. Года два назад у него стали прибаливать глаза, и с тех пор он редко позволял себе это удовольствие – покрутить баранку собственной служебной машины. Сегодня – позволил.
Кутергин откинулся в угол сиденья, желая как бы отстраниться, скорее отойти от всего, что случилось в эти сутки. Мягко покачивало. Врывавшийся полуденный сквознячок освежал лицо, шею.
Укрытый коротким и плотным, как войлок, волосом затылок Виталия Эрастовича тоже в такт покачивался. Жена сидела рядом, напряженно смотрела в окно.
Кутергина, прижавшегося в углу, словно медленно выносило из тоннеля, краски и черты окружающей реальности проступали всё ясней, всё чётче. Он подумал вдруг: чего бы им обоим молчать, не поинтересоваться даже – что, собственно, произошло с ним, почему схватили, почему выпустили. Неуж знают. И вот подкатили как раз к тому часу, когда выпустили. Это-то, чёрт побери, откуда стало известно?
Тормоза на ухабе скрипнули, он невольно подался вперёд и на какой-то момент в зеркале над лобовым стеклом встретился с тестем взглядами. Тот ободряюще подмигнул ему: « Не сцы, лягуха, болото наше! » – любимая присказка Виталия Эрастовича.
Отклонившись на спинку сиденья, Кутергин поморщился. Подушки не оберегали от болевых ощущений избитое тело. Всплыли лица судейских женщин, их плохо спрятанные усмешки – вполне заслуженная реакция на его столь страстный и столь суетливый монолог, смысл которого был до постыдного прост и однозначен: не наказывайте меня пятнадцатью сутками не потому, что невиновен, а потому, что лишусь роли. Жалкое в их глазах явил он зрелище.
Ворот полотняной рубашки свободно облегал старчески-суховатую загорелую шею тестя. Но Кутергин лучше, пожалуй, чем кто-либо, знал, как еще крепка и жилиста эта шея.
Выехали на центральные улицы, пахнуло нагретым гудроном. Кутергин снова упёрся взглядом в маячивший тестев затылок. Густая проседь вокруг макушки завивалась протуберанцем. Прежде он как-то не замечал у него этой крутой проседи и этой войлочной плотности волос на затылке.
Кажется, зря он тогда усомнился.
Подрулили к дому. Виталий Эрастович, не выходя из машины, попрощался с зятем, ещё раз заговорщицки подмигнул и добавил, что непременно заедет завтра, а сейчас – на службу, на службу!
Жена приготовила ванну, бельё и тоже заторопилась на работу.
Кутергин остался один – и был рад такому обстоятельству.
Погрузился осторожно в ванну, лежал без движения, впитывая всем телом ласковое, успокаивающее тепло воды.
Перед тем как одеться, долго осматривал себя, ощупывал, терпеливо надавливал пальцами подреберье. Тяжёлыми спазмами теснило горло, не от боли – от трезвого сознания, что ни опротестовать, ни пожаловаться кому – ничего-то теперь ему не светит.
И уже вспоминалось болезненно, терзая душу, как непроизвольно вскинул он в защите локоть, когда к нему быстрыми шагами приблизился лейтенант с плакатным лицом. Или как заискивающе подсовывал дежурному газетку с рецензией, вымаливая телефон. Или как выставленный за дверь судьёй, стоял с камнем внизу живота в ожидании приговора ( « только не пятнадцать суток. » ).
Странно, что зрительная память запечатлела так много, вплоть до случайного, мимолётного. Не потому ли, что на этот раз он был не наблюдателем, а участником. Помнила не память, а тело, которое били. Помнили глаза, которые видели обращенную к нему несправедливость. Помнили нервы, обжигаемые унижением.