декларация прав независимости деррида
Онтологические прогулки
Элевсинские сатиры №9. Жак Деррида: Ницше и Декларация независимости
Жак Деррида, Ухобиографии: Учение Ницше и политика имени собственного
Пер. с франц., предисловие и комментарии В.Е. Лапицкого
СПб.: Академический проект, 2002
ISBN 5-7331-0250-0
Это публичная лекция. Опять путаница с названием: ухо-биографии,
слухо-биографии, ото-биографии. Все названия оправданны; ни
одно не лучше других. Точный перевод вряд ли возможен.
Otobiographies и autobiographies
одинаковы для уха. Звук доминирует над буквой. Таков жанр.
Это публичная лекция. Более того, лекция на заданную тему.
Заказан был «текстуальный анализ, одновременно и философский, и
литературный, Декларации независимости и Декларации прав
человека» (стр. 25–26). Теме, к которой лектор отнесся несколько
обескураженно, было уделено все же ленивое внимание.
Чувствуется и настороженность спрашивающего: хороша ли теоретическая
основа нашей замечательной свободы, «профессиональна» ли
она, не следует ли из нее что-нибудь вредное?
Смелость и робость взаимно уравновешены. Новый Свет побаивается,
Старый — не посягает. Порассуждав немного на тему «кто
подписывает и каким именем, само собой собственным,
провозглашающий акт, на котором основывается учреждение?»
(стр. 27) и назвав два имени: Джефферсон (не автор, лишь
представитель представителей представителей) и Бог (последняя
инстанция), Деррида спешит покинуть чуждые сферы и перейти к
материям (если не эмпиреям) более понятным и интересным:
Ницше, его имена и его отношение к государству, раз уж зашла
речь.
«Это имя — уже фальш-имя, псевдоним и омоним, намеревающийся утаить
другого Фридриха Ницше» (стр. 50). Добавим: любое имя есть
искажение, в той же мере, как любое слово есть искажение. Все
поствавилонские языки суть девиации, порча, слэнг
(см. о
Вавилоне). Имена собственные, в особенности имена людей
(praenomen и nomen) — несут
бóльшую нагрузку, чем нарицательные, ибо это только часть
(малая) словаря. Их немного, они повторяются. Чтобы выделить
человека из общего ряда Иванов Петровых или Публиев Корнелиев
нужен cognomen, а то и не один. Некоторым по
наследству достается такое имя, которое само по себе —
cognomen, узнаваемое, уникальное имя.
Фридрих Вильгельм — в честь прусского короля, в день рождения
которого появился на свет долгожданный пасторский сын. Ницше — от
каких-то гипотетических польских графьев. Отметим буквенную
избыточность немецкого написания по отношению к русскому:
девять букв против пяти. Встраивание в чуждую среду редко
обходится без наспех нажитых мозолей и случайных мозольных
пластырей. Но разбираемое искажение можно назвать скорее удачным
— однофамильцев не так много, имя узнаваемо.
Идеальное (einverstanden, идеала не бывает —
близкое к идеальному) имя «рифмуется» с фамилией и оба — с
сущностью своего обладателя. Имя — царское, фамилия — редкая. Что
же, если и не рифма, то звучный ассонанс.
Мне было двадцать лет; виноградники уже вырубались;
обладать кое-какой литературой было еще
опасно; Ницше, безусловно, принадлежал к списку. Я была
круглой сиротой, и все мне было безразлично. Ни страх, ни восторг
не существовали для меня. Факсимиле перевода Заратустры
13-го года — рассыпанные, криво скопированные листы — я взялась
читать, только упав в постель с тяжелым гриппом и,
разумеется, не подозревая, какое потрясение меня ждет. Через два дня
я встала с ложа болезни другим человеком.
«Ницше? — пожала плечами многомудрая подруга, когда я рассказала ей
о переживании,— будь осторожна». Последовал экстренный
отрезвляющий пример (Л. Андреев,
«Рассказ о Сергее Петровиче»).
Но мой путь был другим.
Страны и годы спустя, я поняла, что лучший способ учить язык —
немедленно начать читать на нем, и явилась в самый большой
книжный магазин города Бонна в намерении что-нибудь, все равно,
купить. Дородный дядя с внешностью состарившегося на службе
страхового агента спрашивал у продавщицы, где искать на полках
Ницше. Побеседовав с дяденькой, она взглянула на меня
вопросительно. Знаете, говорю, мне тоже Ницше. Странный день,—
должно быть, подумала книготорговка.
Потом, еще через несколько итераций, случился Базель, город Ницше.
Но не только и не столько Ницше. Это универсальный город.
Земля вопросительно подрагивала под ногами. Духи носились в
воздухе, искали сносных двойников и подсказывали свои имена,
желая (хотя бы) буквенного воплощения. Да, увы, невозможность
воспринять такой город — это патология, безумие, мания
преследования насыщенностью духа. Кафедра — это престол. Увы-увы.
Полгода назад, та ксера перестроечная странным образом настигла меня
вновь. Теперь страницы аккуратно обрезаны и сшиты в книжку.
Эта пачка мажущей руки бумаги больше не имеет той,
запретной, ценности,— рассудил, видимо, случайный человек, у
которого осело в свое время мое гриппозное просветление. Он прав,
ни к чему копить ненужные долги. Теперь самодельный том
имеет скорее ностальгическую ценность. Я давно прочла
по-немецки. Но закон исполнен. Вечное возвращение.
«Имя Ницше сегодня, возможно, является для нас, на Западе, именем
того единственного (может быть, по-другому то же было с
Киркегором — или же еще с Фрейдом), кто говорил о философии и
жизни, науке и философии жизни под своим именем, от
своего имени» (стр.46). Сомнительно. В чем мир никогда
не испытывает недостатка — так это в тысячах визгливых «Я».
Уникальность Ницше в вечной радикальности, в том, что его творения
до сих пор взрывоопасны. Не в меньшей степени, чем, положим,
Новый Завет. Прогнать торговцев из храма — уже за это ждет
каталажка. Раздать имущество бедным — упекут в дом скорби.
Толкнуть падающего — поздно, он уже упал. Великие тексты
остаются великими именно из-за недостижимости идеала. Возможно,
публика стала чуть Übermensch‘истее с
момента написания Заратустры и др. В таком случае, теперь надо
работать над тем, чтобы стать
Über-übermensch‘истее и т. д.
Родство Ницше и Деррида в том, что оба держатся на стиле. Но Ницше —
в том числе на стиле, а Деррида — преимущественно на стиле.
Этому, среди прочего, научил Ницше: хочешь быть умным —
пиши красиво. А вот секрет Деррида: хочешь слыть умным — будь
универсальным, пиши обо всем, в царстве узких специализаций
это не может не произвести впечатления. Что же касается
уникальности — она вовсе не обязана произвести впечатление.
Чистая философия (если только такая бывает, ибо в решительный момент
всякий чистый философ норовит оказаться практичнейшим
буржуа) и философия взгляда сквозь саван — какая
предпочтительнее? Та, что естественнее. Особое зрение, открывающееся у
человека на границе жизни и смерти, вообще говоря, открыться
вовсе не обязано. Тот, кто взглянул в лицо смерти, — ущербен,
полумертв, зомбирован или все-таки более зряч?
Есть люди, в которых соприкосновение со смертью, как будто, ничего
не меняет. Логика этого приблизительно такова: « Ну умер мой
отец, так что же? Я-то жив! Я, ego, не
затронут смертью, траур закончился, жизнь продолжается, оставьте
меня в покое».
Так ли важно происхождение, семейное наследство? Вопрос сводится к
более общему — о случае и закономерности, и ответов, стало
быть, два: да и нет. В обоих случаях мы имеем дело скорее с
верой, чем с научным мышлением: я верю, что все неспроста, в
частности, я не случайно рожден именно от этих родителей. И —
я верю, что я это я, родители случайны, я был бы точно
таким же и у других родителей.
Золотую середину, способ мышления увязывающий обе крайности,
кажется, стоит искать приблизительно здесь: я знаю свое
предназначение; я знаю, почему рожден именно от этих родителей; во всем
же, что касается моего предназначения да ведет меня чистый
разум.
Что там с государством? Для Ницше государство — безусловное зло.
Деррида же рассуждает о пуповине и родительско-детских
отношениях. Модель логично вытекает из сказанного прежде, но не
вполне адекватна per se. Государство в гораздо
большей степени паразитирует на своих детях, чем питает их.
Из тех, кто может дать, будет выжато все без остатка. Но об
этом вовсе не обязательно говорить на публичной лекции в
университете штата Вирджиния, во время празднования годовщины
Декларации независимости.
Декларация прав независимости деррида
В предлагаемый читателю сборник Жака Деррида (1930–2004), последнего в плеяде великих философов ХХ века, вошли четыре работы середины 80-х годов. В этот период, завершив «сведение счетов» с послужившим отправной точкой его творческой эволюции структурализмом и продолжая деструкцию метафизики, философ последовательно применяет метод деконструкции и соответствующий инструментарий неклассических категорий к широкому кругу вопросов, центрируя их вокруг сквозных для всей его мысли тем, таких как событие поэтического произведения, датировка и подпись, повторимость и специфика имени собственного и подписи, различение письма и голоса, множественность и различание языков и проблема перевода — и не чуждая их всех зола, все поглощающий пепел, оставание бытия, возведенное мыслителем чуть ли не в ранг философской категории. Как всегда у Деррида, эти темы в той или иной мере присутствуют во всех представленных текстах, каждый раз проводятся в сложном контрапункте взаимосвязанных линий. Центральное место в собрании занимает большая работа «Шибболет», посвященная философским коннотациям творчества одного из величайших поэтов двадцатого века Пауля Целана. Остальные тексты: содержащие анализ американской «Декларации независимости» знаменитые «Отобиографии», где темы автобиографии, учреждающей (в частности, юридическое) право подписи, государства и обучения укоренены в многообразии подчас не слишком известных текстов Ницше; «Вавилонские башни» — одна из интереснейших работ по философской и даже филологической проблематике перевода; и эффектный «полилог» — «Золы угасшъй прах», где в свободной, поэтизированной манере сочетаются многие из сквозных тем мыслителя: от Вавилона до Холокоста.
В комплекте 4 книги:
1. Слухобиографии
2. Вокруг вавилонских башен
Жак Деррида: стратегии выживания
В ночь с 8 на 9 октября умер Жак Деррида, последний из поколения великих французских философов-шестидесятников, к которому принадлежали Ролан Барт, Мишель Фуко, Жиль Делез, Э.Левинас, Ж.-Ф.Лиотар…
Бросим взгляд на его интеллектуальную биографию. Философ родился 15 июля 1930 года в алжирском городке Эль-Биар. В юности любимый круг чтения составляли книги Валери, Андре Жида, Руссо, Ницше. В Парижской Эколь Нормаль его наставником стал Луи Альтюссер, левый мыслитель, приверженец идей Маркса. Его уроки не прошли даром: с юности Деррида стал сторонником левых политических убеждений. Он неоднократно выступал против апартеида и в поддержку прав иммигрантов во Франции. В 1981 году все газеты мира поместили репортаж об аресте Деррида в пражском аэропорту за участие в полуподпольном научном семинаре, устроенном местными диссидентами. И все же, хотя Деррида совершал активные жесты публичного интеллектуала, ему были ближе последовательные просветительские действия. Он стремился критически разобраться, что из наследия левой политической мысли реально работает сейчас – не случайно одна из его книг посвящена «Призракам Маркса» (1993). Вместе со своими учениками Жаном Люком Нанси, Филиппом Лаку-Лабартом и Сарой Кофман он на протяжении ряда лет выпускал серию книг «философия в действии» и разработал специальную программу по реформе философского образования во Франции. Эта исследовательская группа пользовалась поддержкой правительства Франсуа Миттерана, поощрявшего подобные академические инициативы. Самое яркое достижение Деррида на этом фронте – открытие в 1983 году Международного философского колледжа: Деррида был избран его первым директором.
Столь разные имена объединяет одно существенное свойство, которое Деррида именовал «логоцентризмом». Это словечко обозначает традиционную для европейской культуры ориентацию на слово как на высший авторитет, и особенно на живое слово – залог присутствия говорящего человека. Раньше, допустим, говорилось: пусть данное явление значит то-то и то-то, а вот на самом деле за ним скрываются Бог, Бытие, Смысл жизни, Природа, Истина – в зависимости от ценностной установки всегда отыскивался некий скрытый сакральный конструкт, обеспечивающий мыслителю «мягкую посадку». Благодаря трудам Деррида философское доверие к подобным центрирующим мифологемам было утрачено: мифологемы оказались при ближайшем рассмотрении лингвистическими фикциями, получающими наполнение в зависимости от контекста. В противовес логоцентрической «метафизике присутствия» Деррида выдвигал альтернативную систему категорий, главная из которых – письмо как особый дискурс, символический аналог мышления в целом. Его вызывающий тезис «Нет ничего кроме текста» («Il n’y pas de hors-texte») подразумевал предельное расширение понятия текстуальности: вся жизнь становилась текстом.
Наиболее ярко этот парадокс – противоречие между популярностью мыслителя и трудностью его сочинений – продемонстрировал скандал вокруг присуждения Деррида почетной степени доктора Кембриджского университета в 1992 году. Противники Деррида активно выступали против него в печати, и вскоре весь Кембридж, а затем и все британские гуманитарии разделились на два лагеря: за и против французского философа. В итоге кембриджские профессора при решающем голосовании все таки высказались «за». Между тем сам маэстро во время этой истории спокойно объяснял любопытствующим репортерам, сидючи дома в саду в парижском пригороде Рис Оранжис, что шум вокруг почетной степени – это проблема английского университета, но ни в коем случае не Жака Деррида. Его позиция имела солидные мотивировки: к этому времени он уже был почетным профессором многих университетов, его труды выходили огромными тиражами, а количество книг и диссертаций о нем росло с каждым годом. Его популярности не помешал даже тот прискорбный факт, что после смерти его друга Пола де Мана выяснилось, что тот сотрудничал с фашистами в годы оккупации Парижа и писал откровенно антисемитские статьи… Деррида принял этот вызов: написал размышление и о Поле де Мане, и книгу об ангажированности Хайдеггера, назвав ее «О духе: Хайдеггер и вопрос» (1987).
Впечатляющая экспансия была совершена и на территорию юриспруденции. Деррида впервые заговорил на темы законодательства и права, когда его пригласили в Вирджинский университет на празднование двухсотлетия подписания американской Декларации независимости. Тогда французский философ при огромном стечении народа… деконструировал ее текст, задав простой вопрос: а кто, собственно говоря, является автором сего документа? И тут выяснилась любопытная вещь: текст написан Томасом Джефферсоном, однако «юридически он пишет, но не подписывает». Шаг за шагом Деррида отследил, как ответственность автора перекладывается на плечи представителей Штатов, на весь народ, на всех «добрых людей», но и они в своем стремлении к независимости ссылаются на Господа Бога. В итоге коллективный автор Декларации независимости триумфально растворился в пустоте, зато в рубриках гуманитарного знания появилась новая область: «деконструкция и право».
Но самой неожиданной сферой применения идей Деррида стала мода: в 90-е годы на подиумах замелькали коллекции молодых бельгийских дизайнеров Мартина Маржиела, Анн Демелемейстер, Дриса ван Нотена и Дирка Биккемберга. Радикальные новации бельгийцев – ассиметричный крой, игры с лицом и изнанкой, необработанные наружные швы – сразу принесли им популярность сначала в кругах европейской богемы, а затем и в мире высокой моды. Этот стиль окрестили «деконструктивная мода»… Впрочем, этот альянс представляется более чем закономерным – работа авангардной мысли в культуре породила свой материальный аналог: коль скоро жизнь насквозь текстуальна, почему бы тексту не превратиться в текстиль?
В поздних работах Деррида продолжал поражать своих поклонников неожиданными темами и парадоксальными трактовками. Свою книгу “Давать время”(1992) он начал с высказывания мадам де Ментенон “Король занимает всё мое время, остальное я отдаю Сен-Сиру [1], которому я желала бы отдавать всё свое время”. Первая глава книги целиком посвящена толкованию этой антиномии в рамках концепции дара Марселя Мосса, после чего Деррида обращается к Бодлеру и пытается проанализировать описанный им в эссе случай, когда нищему подали милостыню фальшивыми монетами…
В 1990 и в 1994 годах Деррида выступал в Москве. На лекции знаменитого философа собирался весь интеллектуальный бомонд, после чего имя Деррида стало синонимом постмодерна и пошли русские переводы. Из них выделялся своим профессионализмом перевод «О Грамматологии», выполненный Натальей Автономовой (2000).
[1] Сен-Сир – школа для девочек под патронажем мадам де Ментенон.
Модель Жака Деррида (деконструктивистская)
Глава вторая. ПРИКЛАДНЫЕ МОДЕЛИ КОММУНИКАЦИИ
МОДЕЛИ КОММУНИКАЦИИ В ДРУГИХ ОБЛАСТЯХ ГУМАНИТАРНОГО ЗНАНИЯ
Понятие «дифферанса» возникает как цепочка элементов, один из которых присутствует, второй его заменяет, но уже имеет отношение к будущему элементу. То есть между ними возникает интервал во времени и в пространстве. Различия ( differences ) возникают благодаря «дифферансу». Знак же является заменителем чего-то существующего. Деррида при этом отталкивается от понимания языка Ф. де Соссюром, который говорил, что в языке нет ничего кроме различий. Дифферанс становится не концептом, а возможностью для концептуализации, получая еще одно обозначение как «протописьмо», «отложенное разграничение». Ж. Деррида говорит, что » Diffe rance есть также продуцирование, если можно так сказать, этих различий, этой различительности, о которых лингвистика, идущая от Соссюра, и все структуральные науки, взявшие ее за модель, напомнили нам, что в них условие всякого значения и всякой структуры» [91, с. 19].
Теория, которую защищает Ж. Деррида, обозначена им как деконструктивизм: «Деконструкция началась с деконструкции логоцентризма, деконструкции фоноцентризма, с попытки избавить опыт мысли от господства лингвистической модели, которая одно время была так влиятельна, — я имею в виду 60-е годы» [105, с. 154]. Или в другом месте: «Деконструктивизм в основном нацелен на деконструкцию риторического подхода, т.е. интерпретации текста как сугубо лингвистического феномена» [127, с. 7]. Отсюда и возникают многие положения Деррида, опровергающие постулаты, сформированные в рамках лингвистики. И одновременно — это расширение объекта — «если допустить, что текст — не просто лингвистический феномен, то деконструктивизму надо заниматься тем, что называется «реальность», «экономика», «история» [127].
Деррида пытается заменить отношение к письму как к вторичной сущности, выводя его на иные горизонты. Письмо лишь исторически вторично и несамостоятельно. На самом деле статус его первичен. «Деррида признает, что факт письма следует из факта речи, но в то же время он подчеркивает, что идея речи зависит от идеи письма» [488, р. 129]. Иероглифическое письмо начинает рассматриваться как низшее, поскольку в нем отсутствует фонетически ориентированная фиксация речи. «В этих условиях, согласно Деррида, письмо вынуждено вести как бы партизанскую войну, внедряться в логоцентрическую систему и подрывать ее изнутри. Письмо пробирается в виде метафор и сравнений в систему коренных понятий, расставляя коварные ловушки для логоцентрического автора, старательно имитирующего устную речь. (. ) В каждом тексте критик-деконструктивист может найти «сцену письма» — место, где письмо подает отчаянные сигналы и свидетельствует: здесь было скрыто нечто исконное и заменено искусственным. В «сцене письма» обнажается «сделанность» текста, допускается момент саморефлексии, разоблачения. Это может проявиться и в сюжетных неувязках, и в неожиданных автокомментариях, и в смене повествовательных масок, и в отступлениях от основной темы» [46, с. 64]. В другой своей работе Ж. Деррида отмечает: «Поле письма оригинально тем, что может обойтись, в своем смысле, без любого актуального чтения вообще» [90, с. 110].
При этом текст теряет свою первичность, становясь источником нового движения. «Теперь критик/читатель больше просто не интерпретирует (что, по сути, и так не было), но становится писателем сам по себе ([514, р. 109].
Мы можем проиллюстрировать это на примере разбора Ж. Деррида Декларации независимости США, где он приходит к совершенно непредсказуемым, исходя из поставленной задачи, выводам [89]. Он ставит перед собой вопрос: «Кто подписывает и чьим именем, само собой собственным, провозглашающий акт, на котором основывается учреждение?». Джефферсон, считает Деррида, юридически пишет, но не подписывает, поскольку он лишь представляет тех, кто поручил ему «составить то, что, как это им было известно, хотели сказать именно они. На нем не лежала ответственность написать, в смысле продуцирования или инициирования, только составить, как говорят о секретаре, составляющем документ, дух которого ему навязан и даже содержание предписано» [89, с. 177]. Все подписывались за народ, то есть юридическая подпись — это народ. Однако реально этого народа не существует, он возникает только в результате подписывания.
В результате одним из парадоксальных выводов этого анализа становится следующее:
«Юридически подписывающего не было до самого текста Декларации, которая сама остается творцом и гарантом собственной подписи. Посредством этого баснословного события, посредством этой басни, которая содержит в себе свою же печать и на самом деле возможна только в неадекватности самому себе настоящего времени, подпись дает себе имя. Она открывает себе кредит, свой собственный кредит, одалживая себя самой себе. Сам появляется здесь во всех падежах (именительном, дательном, винительном), как только подпись предоставляет себе кредит, единым махом, каковой есть также и единственный взмах пера, в качестве права на письмо» [89, с. 179].
Деррида Ж. О грамматологии
ОГЛАВЛЕНИЕ
Деррида: реконструкция деконструкции
Систематизация несистемного
Мы уже много раз видели, как Деррида пытается ускользнуть от всех возможных определений (единицы, с которыми он имеет дело, — не понятия, не объекты, не методы, не акты, не операции и т. д.). В конечном счете мы к этому привыкаем и разъяснений у него самого больше не спрашиваем. Главная его операция заключается в том, чтобы взять за-
[70]
вершенное и систематизированное и выявить в этом незавершенное и несистематизированное. Р. Гаше, один из наиболее тонких и благожелательных исследователей деконструкции, считает целью Деррида поиск «инфраструктуры несистематичностей философской мысли»: они в принципе не образуют единств и остаются лишь квазисинтезирующими конструкциями1 (прото-след, различАние, восполнение-замена — все это примеры подобных конструкций).
Вопрос о том, что именно и как разбирается при деконструкции, двусмыслен: система или не система — это во многом зависит от точки зрения (извне или изнутри). Деррида, как уже отмечалось, либо отказывается определять свое место, либо определяет его «неразрешимым» образом, а именно: деконструкция как структурированная генеалогия философских понятий есть нечто «наиболее внутреннее», но построенное «из некоей наружи»2. Главное — система, открытая к источнику неразрешимостей и подпитываемая им. Эта принципиальная оксюморность фактически позволяет ему занимать любую позицию — систематическую или несистематическую, внешнюю или внутреннюю. Важно выявить нечто скрытое, запрещенное и построить генеалогию этого заинтересованного подавления (в этом проекте есть явный психоаналитический аспект).
Как приступить к работе, с чего начать? Это может быть какая-то яркая деталь, а может быть очевидная (или только подозреваемая) неувязка в самой систематизированной мысли. Однако где именно следует внедряться в текст, чтобы за системой увидеть несистемное, никогда не ясно. Соответственно, и метод работы оказывается произвольным и непредсказуемым: чтобы уловить и использовать все «случайности» (или «необходимые возможности») означения, приходится использовать военные (стратегические) или охотничьи (обманные) приемы. Для определения тех мест, где деконструкции стоит внедриться и развернуться, Деррида пользуется, собственно говоря, даже не методом (систематическим набором процедур, употребляемых с определенной целью), а чутьем, интуицией, «нюхом» (flair). А это значит, что выбор не подлежит ни обсуждению, ни доказательству, ни опровержению. Деррида движется сам и призывает нас двигаться украдкой. Обмануть, сделать вид, будто принимаешь те понятия и условия, которые нам навязаны, осуществить разведку на местности (в логоцентрической метафизике), чтобы лучше понять, где и как можно попытаться пойти на прорыв. Заглавие раздела, посвященного методу, — exhorbitant, а это предполагает чрезвычайность, чрезмерность, отсутствие систематичности, т. е. метода.
1 Gasche R. The Tain of the Mirror. Derrida and the Philosophy of Reflection. Cambr. Mass., Lnd., 1986.
2 DerridaJ. Positions. P., Minuit, 1972, p. 15.
[72]
типических случаев дерридианских апорий, сгруппировав их в три класса — лексико-семантические, синтаксические, прагматические.
Неразрешимости: лексико-семантические
Неразрешимости: синтаксические
Уже в эссе «РазличАние» Деррида приходилось доказывать свою непричастность «негативной теологии». Однако если о негативной теологии можно спорить, то негативная семантика у него уж точно есть: это игры двойных (или многократных) отрицаний, при которых логическое отрицание нередко само себя упраздняет. К примеру, след описывается как то, что не наличествует и не отсутствует; и наличествует, и отсутствует; столь же наличествует, сколь
Неразрешимости: перформативно-прагматические
[74]
требуются скачок, акт веры, некое «необходимое лицемерие», чтобы обеспечить политическое, военное, экономическое действие, вводящее какой-то новый порядок.
Наверное, мы могли бы разбить перформативные парадоксы на части и подчасти и преодолеть апорийную ситуацию ступенчатостью суждений (мы, здесь собравшиеся, объявляем себя представителями несуществующего государства; мы, здесь собравшиеся, представители еще не существующего государства, объявляем это государство существующим, и т. д. — покуда новое государство не будет объявлено свободными штатами), но Деррида этого не делает. Однако, даже если принять, что часть представленных Деррида апорий и разрешаются логическими средствами, все равно — проработав в них и логическое и нелогическое, мы становимся более чувствительными к несистемным «остаткам» — ко всему тому, что обычно выбрасывают за борт как третьесортную логику или вообще нелогику
(Не)логический набор
Из чего состоит набор (не)логических средств Деррида? Посмотрим сначала, чем мы обычно располагаем: формальная логика позволяет нам разводить контексты и уточнять смыслы; диалектическая логика — искать и разрешать противоречия, а при осмыслении развития — осуществлять «снятие» (удержание низшего в высшем); мифологическая (и отчасти структуралистская) логика показывает, как строить бинарные оппозиции (близкий—далекий, сырой—вареный) и находить посредников между членами этих оппозиций; тернарные схемы манят нас своим особым подходом, но, кажется, чаще всего сводятся к бинарным. А что есть у Деррида? К формально-логическому расчленению своих апорий он не прибегает; диалектический путь отрицает (особенно за идеологию «снятия»), хотя его взаимоотношения с Гегелем — вопрос сложный и требующий отдельного рассмотрения; мифологическую логику использует лишь как материал для деконструкции.
А что остается? То, что можно было бы назвать взаимоналожением гетерогенных элементов без «поглощения», «переваривания» низшего высшим. Эти приемы работы похожи на пластику наклеивания, аппликаций, коллажей, а ее результаты напоминают палимпсест (когда старую запись можно расшифровать под новой), на хайдеггеровские перечеркивания без вымарывания; на связь поверхностей в ленте Мебиуса (ее концы склеены так, что внутреннее и внешнее плавно переходят друг в друга), на внешне абсурдные эшеровские картинки. Один из самых главных механизмов, которые Деррида находит у своих героев, а затем превращает в концептуальный инструмент — это механизм восполнений-изъятий: он предполагает уже не бинарные противопоставления, а некие сериально-градуальные схемы развертывания значений (нарастание или убывание качеств по схеме от «прибытия нового извне» до «подмены ис-
[75]
ходно данного прибывшим»; мы представили соотношение природы и культуры у Руссо по схеме: приложение—добавление—дополнение—восполнение—замена—подмена). Итак, мы сталкиваемся здесь с разнообразными квазипространственными формами конфигурирования мыслительных элементов. Свои средства Деррида берет из словесной художественной практики; из невербальной пластической практики; из материала, не использованного логикой (мелочи, «обманки», софизмы); из психоаналитического материала и схем; из материализованной языковой метафорики в текстах различного типа. Учет телесной пластики (при наличии аналогий и параллелей между жизнью мысли и жизнью тела) нередко позволяет по-новому взглянуть на мыслительные процессы, учесть общие механизмы сбора и объединения впечатлений, их обработки и проч. В этой палитре есть и новые представления невещественного и нематериального как образного, и выходы за пределы представимого.
Метафорика
Концептуальные единицы, используемые Деррида, можно назвать поэтико-терминологическими7. Соответственно, в каждом конкретном случае, в контексте фразы или абзаца и, разумеется, в разных работах (более академичных или более экспериментальных) акценты и общие пропорции «образного» и «концептуального» будут различными. В принципе тут встает вопрос о философском языке как таковом, о его специфике среди других языков культуры и о его исторической судьбе. Судя по той картине, которую рисует Деррида, можно предположить, что во всяком философском тексте, где общие понятия основаны на дематериализации вещественных и перцептивных значений слов, скрыты два забвения: первоначального прямого значения слова, а также самого процесса метафорического переноса. Тем самым «стирание» первоначал становится неосознаваемой сутью философии: чувственное непременно должно быть побеждено интеллигибельным. Хотя в философских текстах сохраняются мощные метафоры8 (такие, как Солнце, свет у Платона, Аристотеля, Декарта: свет — знание, темнота — невежество), в целом забвение о происшедшем метафорическом переносе превращает метафору в понятие, стирает ее философским желанием обобщать, интериоризировать, «снимать».
В принципе в философский язык входит многое из того, что относится к языковой семантике вообще, а генезис языковых значений во многих случаях предполагает акты метафоризации, которые протекают по-разному в зависимости от того, что подвергается переносу и какова
7 Agamhen G. Pardes. L’ecriture de la puissance. In: Derrida. Revue philosophique de la France et de 1’etranger. PUF, № 2, 1990, p. 135.
8 Derrida J. La mythologie blanche. La metaphore dans le texte philosophique. In: Marges de la philosophie. P., Minuit, 1972, p. 247-324.
[76]
направленность этого процесса. Вся история философии была в той или иной мере логичной или риторичной; она была одновременно и текстом, написанным в определенной манере или стиле, и рассуждением, в принципе отделимым от стиля и манеры (иногда — почти безболезненно, иногда — с трудом). Наверное, термин «забвение» слишком мягок, и Деррида скажет скорее «подавление» или «вытеснение». Во всяком случае, труд отрыва мысли от мифа и от метафоры был огромной работой, а не удовольствием, в отличие от наших нынешних игр возврата в метафорические слои языка. При этом возникавшая наука стремилась предельно отдалиться от метафоры, хотя ей это и не удавалось, а искусство не забывало об истоках (даже Вольтер пишет сочинения на философские темы прозрачным языком прозы, а стихи или трагедии — в образцовой риторической манере). А уже после этого главного отрыва от мифа и выработки понятийного языка философия в разные периоды и в разных своих течениях видела эти колебания взаимоотношений стиля и содержания по-разному. В истории философии и науки были периоды отрицательного отношения к метафоре и были периоды, когда в метафоре видели главное средство человеческой мысли: сейчас преобладает осознание эвристической роли метафоры.
Деррида сейчас иногда воспринимают как персонаж из поздней софистики, когда расцвела риторическая игра, пытавшаяся вытеснить философию. Разумеется, он против этого возражает: он строит не метафорический дискурс, а метафору метафоры, выясняет и изобличает механизм вытеснения риторического и метафорического в истории философии от греков до наших дней. Но тут Деррида не был первым: уже Валери, на которого он ссылается, показал, что философия есть прежде всего «род письма», род литературы, близкий к поэзии, и тем самым — стал как бы деконструкционистом до деконструкционизма. Валери писал и о роли образного языка в философии, о неконтролируемых семантических сдвигах и забытых метафорах в составе философских понятий. То, что все это говорит поэт, вполне естественно, но то, что это берет на вооружение философ, свидетельствует о своего рода эстетическом повороте в философии. По-видимому, он возникает потому, что философия имеет новые интуиции, но не имеет собственных средств для их выражения: она должна их создать или найти где-то вовне. В данном случае «литература», «поэзия» и воспринимается как такое «вовне», которое затребуется «изнутри». Можно полагать, что для философа внимание к стилю и манере письма может быть лишь первым шагом: следующий так или иначе потребует включения рефлексивно-критического сознания и более жесткой когнитивной дисциплины.
В классической, недеконструктивной интерпретации метафора в наши дни предстает как общий механизм познания и сознания, предпо-
Пространственность
Важная часть средств, употребляемых Деррида, заимствуется по аналогии из современных пластических искусств. Ранее пространство и время предполагали какие-то четкие координаты (близкое-далекое, внешнее-внутреннее, верхнее-нижнее), в которых фиксировались предметы созерцания, восприятия, постижения. А теперь и сами предметы, и те пространственно-временные координаты, в которых они даются, теряют свою устойчивость. Возникают новые возможности их соотнесения: они обнаруживаются в разрядках, разбивках, промежутках, интервалах, артикуляциях, а также в Других заметных и незаметных переходах пространства и времени Друг в друга.
Современные эксперименты с пространством в самых разных областях культуры были, по сути, отсроченным ответом на ту проблему, в ко-
[79]
(текстами как цепочками сегментов), так и взаимоналожение смыслов в одновременности. Можно предположить, что в любом случае схемы тела и сознания связаны между собою теснее и интереснее, чем мы раньше думали, а потому их новые взаимодействия могут породить и новые мыслительные абстракции, и новые пластические формы.
Современный сдвиг антропологической проблематики заключается в осмыслении во-площенности рефлексивного сознания и одухотворенности телесного. Это звучит архаично, но содержит радикально новое понимание основ человеческой жизни и понятийных схем ее постижения. Важно не только сознание как рефлексивная способность, не только интуитивный акт, но и жизнь сознания, укорененного в теле (теле индивида и теле культуры). Наверное, именно это и показывает нам абстракция прото-письма: интуиция не оставляет следов, а письмо нацарапывает следы. Но для того чтобы понять это, нам нужна такая эмпирия, которая бы сопротивлялась «возгонкам» и «сублимациям», которая сохранялась бы в виде следов, не теряя своей энергии, в конечном счете «поддерживающей» любые философские абстракции. Ткань текста, письмо плетется в результате челночного движения между рефлексивным и эмпирическим, трансцендентальным и телесным9.
Парадоксальные объекты
диционными для философии объектами — вроде тех, с которых когда-то начинал Сократ. Постараемся теперь рассмотреть все это в более общем горизонте умонастроений, где складывался и проект деконструкции.
Другие мыслительные координаты?
Общий фон: европейское и французское
[85]
важно было отмежеваться от философской традиции и догмы. А теперь он скорее подчеркивает, что никогда не смешивал философию с литературой и всегда четко различал их. Деррида много работал как художник и наслаждался этим. Но главная ценность того, что он сделал, заключается для нас все же не в поэтической игре словами, а в разведке «дологических возможностей логики».
Грамматология — во Франции и у нас
[86]
ная специфика — это наследство, с которым приходится считаться: просто перескочить непройденные этапы нельзя, а вот проработать и промыслить, при желании, — можно12.
Тут приходится учитывать и различие социальных ситуаций — российской и условно западной. На Западе постмодернные состояния (тут следовало бы различать отношение философии к пост-модерну и постмодернизму, отношение постмодернизма, т. е. различных современных практик в искусствах и литературе, к философии и, наконец, саму философию постмодернизма) весомы, но не всеобъемлющи: они возникли на фоне другой — «нормальной» (или в широком смысле слова — вполне «рациональной») работы с философией в лицее, в университете, на фоне достаточно успешно функционирующих (пусть даже и догматических, школярских) институтов. Иначе говоря, вся философская жизнь от постмодернистских «жестов» не прерывается, более того, сама уместность этих жестов прямо зависит от воспроизводства того, против чего провозглашается протест: если бы в средних школах Франции не учили «нормальной» философии, тогда аудитория потенциальных читателей деконструктивистских текстов поредела бы. Если не будет воспроизводящейся философской традиции, нечего будет деконструировать. Это, разумеется, не отменяет того, что эксперименты Деррида в культуре были далеки от критериев академической приемлемости и проводились им на свой страх и риск (не случайно, что он так и не был выбран профессором во Франции).
Так или иначе, он защищает и философию как предмет — когда ее пытались упразднить в лицеях, и философию как институт, хотя и нетрадиционный, создавая в Париже Международный философский коллеж, по-новому определяющий свои отношения с внефилософскими областями культуры. Между прочим, та рубрика программы, в которой теперь ежегодно объявляются курсы Деррида в парижской Школе высших исследований в социальных науках, называется «философия и эпистемология». В нашей стране, где не было веками складывавшихся философских институтов, где потерялись старые мировоззренческие скрепы, амплитуда колебаний маятника многое сметает на своем пути в пользу постмодернизма, затребованного модой или рынком.
Насчет грамматологии некоторые российские исследователи рапортовали: заявка на новую дисциплину не была выполнена, потому что она была невыполнима. Да и сам Деррида убеждал читателя в том, что никакой дисциплины он создавать не собирался и написал-де книжку про грамматологию, чтобы показать, что грамматология невозможна.
12 Об этом нам уже случалось писать в заочной дискуссии с американскими постмодернистами, проведенной журналом «Вопросы литературы»: см. Автономова Н. Важна любая ступень. «Вопросы литературы». 1990, № 5.
Новые задачи
Итак, этап постановки под сомнение всего и вся обновил взгляд на вещи и принес пользу, которую — в ином случае — можно было бы веками ждать от более корректных и педантичных операций с языком. В результате этого коллективного эксперимента было проработано коллективное «пространство» мысли о языке и субъекте. Опыты с языком в поэзии открыли нам (или построили для нас) новые пространства для мыслительной работы. И вместе с тем они доказали — от