мифологические персонажи в русском фольклоре эрна померанцева
Мифологические персонажи в русском фольклоре (5 стр.)
Братья Б. и Ю. Соколовы указывали на то, что былички особенно популярны среди охотников, рыболовов, частично – солдат, т.е. у людей, переживающих «большое накопление впечатлений, таинственность и жуть природы». Следует прибавить к этому перечню ещё лесников, пастухов, горнорабочих.
Исследователь должен учитывать особую атмосферу, в которой только и мыслимо существование быличек. Вне этой атмосферы они не только теряют свое этическое и эстетическое воздействие, но перестают быть объектом исследования. Вырванная из контекста быличка не является уже живым фактом устной прозы.
К. Ранке указывает на то, что подобная тесная связь двух миров возможна только при восприятии сверхъестественного как реальности, как достоверного факта. Мистическим содержанием быличек определяется их психологическая настроенность как рассказа не только об удивительном, но и страшном, жутком. Поэтому утерей предпосылок для возникновения суеверных рассказов, исчезновением веры в демонологические существа, невозможностью возникновения необходимой для развития быличек особой атмосферы и объясняется их деградация и умирание в наше время.
Хотя былички, как и другие жанры несказочной прозы, действительно, как утверждает швейцарский исследователь М. Лютц, являются чем-то средним между формой и бесформенностью, в этой «бесформенности», которая, на мой взгляд, является своеобразной формой этого жанра, можно нащупать определенные стилевые закономерности.
Своеобразие формы быличек определяется тем, •что это рассказы о столкновении человека с потусторонним миром, рассказы не только о чем-то необыкновенном, но необъяснимом и страшном. Ставя знак равенства между былями, быличками и бывальщинами, В.Я. Пропп по этому поводу пишет: «Это рассказы, отражающие народную демонологию. В большинстве случаев это рассказы страшные». Эту же сторону суеверных рассказов отмечает и К. Ранке, распространяя её без достаточных оснований на все категории несказочной прозы: «Они темны, мрачны и тягостны. В них – ужас перед потусторонним миром».
Несмотря на то, что эстетическая функция в быличках вторична и стилистические средства в них менее выработаны, чем в сказочных жанрах, можно всё же обнаружить их жанровые приметы не только в содержании и системе образов, но и в композиционных и изобразительных средствах. Структура былички, её композиция, система её образов, поэтические приемы, портрет, пейзаж, образ рассказчика – всё это определяется основной функцией быличек, подчинено главной задаче – доказать, утвердить, подкрепить то или иное верование. Поэтому быличка всегда носит характер свидетельского показания: рассказчик либо сообщает о пережитом им самим случае, либо ссылается на авторитет того лица, от которого он об этом случае слышал (например: «Мужик Кузьмин рассказывал мне и божился»). Своеобразным «лирическим героем» былички является «свидетель», и образ этого свидетеля, его вера в достоверность рассказываемого, его потрясенность встречей с существами потустороннего мира всегда в ней наличествует независимо от того, рассказывается ли она от первого лица или является переложением рассказа соседа, отца, деда.
Своеобразно дается в быличке портрет демонического существа, о котором ведется рассказ. В подавляющем числе быличек портрет нарочито неопределенен и построен на каком-то одном признаке: рассказчик не называет того, кто ему встретился, он упоминает только, что кто-то захохотал, загремел, застучал, мелькнул над рекой, прикоснулся к нему лохматой шерстистой лапой, захлопал в ладоши и т.д. («Кто-то большой, черный, косматый в сенцах стоит»). Поскольку рассказ воспринимался слушателями, которые знали о существовании лешего, домового, водяного, то для всех было ясно, о ком идёт речь. Очевидно, некоторую роль играл в данном случае и запрет называть нечистого по имени.
Однако встречаются былички, в которых присутствует детализированный зрительный образ, например, лешего вышиной с дерево, в белой рубахе, или русалки с зелеными волосами, лохматого домового, маленьких, как дети, но шерстистых чертенят.
Действия демонических существ в наиболее типичных быличках очень просты: показалось, захохотало, защекотало, завело и т.д.
Введение
Посвящается памяти Петра Григорьевича Богатырёва
Общеизвестно, что черты древних суеверий, утраченных верований сплошь и рядом сохраняются и фольклоре.
Народные верования – понятие очень широкое, а их значение для народной поэзии велико и многообразно. В фольклоре отразились различные комплексы этих верований – земледельческие, скотоводческие, промысловые и пр. В разных фольклорных жанрах несомненны черты семейно-родовых, эротических и других суеверий. В народных песнях и сказаниях мы находим в той или другой форме пережитки культа солнца, земли, воды, растений, животных и т.д.
Ещё А.С. Кайсаров в своей книге «Славянская и российская мифология» указывал на то, что народные песни и сказки – «сокровища для нашей мифологии»[1].
Изучение народных суеверных рассказов и элементов мифологических представлений в других жанрах фольклора действительно имеет существенное значение для этнографов и историков. Фольклористы, изучая генезис ряда жанров, анализируя происхождение многих популярных образов фольклора, таких, как Баба-яга, Кощей бессмертный, Морозко, не могут не учитывать народных верований, лежащих в их основе[2].
Однако этим не исчерпываются возможные аспекты изучения суеверных представлений, нашедших выражение в народном поэтическом творчестве.
Народные верования отразились в произведениях фольклора по-разному, в зависимости от особенностей того или иного жанра, его направленности, его функций. Нечистая сила, к которой обращен заговор, леший, которого якобы встретил рассказчик, домовой, который заботится о лошадях соседа, русалка, приворожившая односельчанина, существенно отличаются от чёрта, пытающегося рассорить супругов в бытовой сказке, или пасующего перед кузнецом и молотобойцем в рабочих рассказах, от лешего, на котором солдат летит в Питер. Соотношение с верованием образов чёрта, водяного, русалки, лешего в разных жанрах фольклора разнообразно и разнокачественно. Общность этих образов в разных жанрах объясняется тем, что в конечном счете все они генетически восходят к верованию, разница же определяется степенью удаленности от него, а также структурой, всем строем того произведения, в которое, они вошли, установкой на «быль» или «небыль». Доминантная функция произведения создает его внутреннюю форму, значимость и существо которой убедительно раскрыты А.В. Чичериным: «Итак, внутренняя форма, – пишет он, – сказывается и в особо характерном для произведения слове, и в строе его речи, и в образах, и в идеях, и в главном, всё образующем строе произведения в целом. Это смысловая категория, которая разъясняет композицию, предотвращает формалистическое её понимание»[3].
Именно этой «внутренней» формой суеверной былички, т.е. её смыслом, её функцией, тем, что она со всей серьезностью повествует о встрече с представителем потустороннего мира, в отличие от волшебной сказки, упивающейся игрой фантазии, или бытового анекдота, шутливо трактующего чёрта как трикстера, определяется степень близости их к мифу или же, наоборот, отдаленности мифологического образа от его первоосновы.
Глубоко различная, а иногда прямо противоположная доминантная функция разных фольклорных жанров (например, сказки и былички) определяет и разницу трактовки в них одних и тех же мифологических персонажей.
Ещё перед Великой Отечественной войной в работе, посвященной западноукраинским преданиям об опришках, П.Г. Богатырёв писал: «Одним из актуальных заданий современной фольклористики является определение и изучение каждого жанра устных рассказов»[4]. Однако эта актуальная задача до сих пор стоит перед нами. Одним из своеобразных жанров русской устной прозы, в котором с наибольшей полнотой и яркостью отразились народные представления о мифических существах, являются былички – суеверные рассказы о сверхъестественных существах и явлениях. Рассказы эти теснейшим образом связаны с так называемой низшей мифологией – с народными верованиями. Они возникли на их основе, поддерживали и утверждали их в сознании народа[5].
Рассказы о мифологических существах в силу своей занимательности пережили верование и продолжали бытовать наряду с преданиями, легендами и сказками как особый, своеобразный жанр фольклорной прозы.
К настоящему времени, поскольку сами верования безвозвратно ушли из народных представлений, былички и бывальщины или исчезли, или подвергаются трансформации: из меморатов, сообщающих о «действительных» встречах с нечистой силой, они превращаются в сказки, вопрос о достоверности которых не существен ни для рассказчика, ни для его аудитории, или даже в анекдоты, высмеивающие верование и пародирующие жанр суеверного мемората. Лишь кое-где они продолжают жить в памяти людей преклонного возраста.
Поскольку рассказы, связанные с русскими народными верованиями, до сих пор изучались лишь этнографически, т.е. только как источник познания народных верований, но не как явление народного искусства, игнорировались как особый жанр устной прозы, их специфика до сих пор не раскрыта, не рассмотрены, в частности, роль и характер мифических существ в качестве персонажей несказочной прозы.
Русская устная несказочная проза в жанровом отношении очень разнообразна, в неё входят исторические предания, легенды, бывальщины, былички, разного рода рассказы.
Каждый из этих жанров имеет свой круг тем, сюжетов, отличается своей системой образов. Вместе с тем их объединяет одна общая черта, отличающая от сказки, – установка на правду, на истинность повествования, независимо от характера их содержания. Некоторые из них чрезвычайно близки друг к другу, легко переходят из одной жанровой категории в другую. Таковы, например, былички (суеверные мемораты) и бывальщины (суеверные фабулаты). Установка на истинность повествования особенно ярко проявляется в быличках, являющихся как бы свидетельским показанием о странном, необычном, таинственном случае. Былички, т.е. суеверные мемораты, в свою очередь, распадаются на ряд тематических циклов: это рассказы о кладах, о мертвецах, о привидениях, о колдунах, о нечистой силе.
Былички и бывальщины, как и остальные фольклорные жанры, живут в динамике, постоянно изменяются, с течением времени меняют свои основные тенденции и свою функцию, поэтому мы вынуждены постоянно учитывать их перманентную трансформацию. Тексты на один и тот же сюжет, рассказанные в XIX в. в глухой деревне или же записанные в наше время, обнаруживают разное отношение к персонажам, фабуле, «факту», о котором идёт речь, как самого рассказчика, так и его аудитории.
Значительные изменения социальных и культурных условий естественно влекут за собой и изменения в народном поэтическом творчестве, в его репертуаре, системе образов, функции.
Изменение функции рассказа приводит к трансформации жанра – суеверная быличка или бывальщина превращается в сказку или даже в анекдот. Изучение трансформации жанра, вызванной изменением представлений народа, даёт очень существенный материал для суждений о миросозерцании народа, эволюции его мировоззрения. Естественно, что произведения, не созвучные представлениям и понятиям современного человека, стремительно исчезают из его обихода.
В данной работе мифологические рассказы, повествующие о духах природы (лешем, водяном, русалках), о домашних духах (домовом, баннике, овиннике) и о чёрте, рассматриваются прежде всего как факт фольклорной прозы, как особый жанр её, т.е. как произведения народного устно-поэтического творчества. Изучение этих рассказов ведется по отдельным тематическим группам. Анализу их предшествует глава, определяющая жанровые особенности суеверных рассказов. Заключают исследование наблюдения над трансформацией рассказов о мифических существах в современном фольклоре.
В «Указателе» сюжетов русских быличек и бывальщин о мифологических персонажах», который составлен под наблюдением автора книги, представлены русские фольклорные рассказы о духах природы, о домашних духах и о чёрте.
АКАДЕМИЯ НАУК СССР ИНСТИТУТ ЭТНОГРАФИИ им. Н.Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ
АКАДЕМИЯ НАУК СССР
ИНСТИТУТ ЭТНОГРАФИИ им. Н.Н. МИКЛУХО-МАКЛАЯ
Э. В. Померанцева
МИФОЛОГИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ В РУССКОМ ФОЛЬКЛОРЕ
Эрна Васильевна Померанцева
Мифологические персонажи в русском фольклоре
Утверждено к печати Институтом этнографии им. И.И. Миклухо-Маклая Академии наук СССР
Редактор издательства Г.В. Шелудько. Художественный редактор В.Н. Тикунов. Художник Д.В. Орлов. Технический редактор Л.П. Гусева. Корректор В.И. Рынин.
Сдано в набор 10/IX 1974 г. Подписано к печати 23/1 1975 г. Формат 84х1001/32. Бумага типографская № 1. Усл. печ. л. 9,3. Уч.-изд. л. 9,4. Тираж 14 500 экз. Т-04206. Тип. зак. 1152. Цена 61 к.
Издательство «Наука». 103717 ГСП, Москва, К-62, Подсосенский пер., 21
2-я тип. изд-ва «Наука». 121099, Москва, Г-99, Шубинский пер., 10
© Издательство «Наука», 1975 г.
Читайте также
Университет и Московская Духовная академия
Университет и Московская Духовная академия В России XIX в. все эти идеи продолжали блестяще осуществляться, и в авангарде шел все тот же Московский университет. Здесь еще со времен Павла I набирал силу университетский благородный пансион. Его возглавляли соратники
1. Институт брака
1. Институт брака Брак, как и суббота, был учрежден в Едеме. Бог сотворил Еву, отдал ее Адаму и соединил их узами брака (Быт. 2:21–24). Описание брака: «Посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью» было повторено Иисусом (Мф. 19:5; Мк. 10:7) и
Международная академия Каббалы
Международная академия Каббалы заочное отделениеВиртуальный курс для начинающихМеждународная академия Каббалы транслирует по всемирной системе Интернет курс заочного обучения «Введение в Науку Каббала».Участие в этих занятиях обеспечит освоение основ Науки
«Академия Золотова»
«Академия Золотова» Другие названия: отделение в Новосибирске – «Академия фронтальных проблем»; отделение в Москве и Нижнем Новгороде – «Континентальная академия творческих аномалий» (КАТА), ранее называлась «Фортуна».Руководство: Основатель – Золотев Борис Евгеньевич.
Прощай, институт!
Прощай, институт! Приближались рождественские дни. Я продолжала учиться, но голова моя была занята совсем другим. Все чаща и чаще предо мной вставал вопрос: смогу ли я совмещать замужество с учением? Товарищи-студенты меня уважали, один даже увлекался мной, пел рядом, когда
ПАПСКИЙ БИБЛЕЙСКИЙ ИНСТИТУТ
ПАПСКИЙ БИБЛЕЙСКИЙ ИНСТИТУТ (Pontificio Instituto Biblico), или БИБЛИКУМ, учебное и научно–богосл. учреждение, занимающееся исследованием Библии, *Древнего Востока, библ. *археологии и истории религии. Мысль о создании такой школы была впервые высказана *Львом XIII, но открыт был ин–т
Академия Сомюра
Академия Сомюра см.: Амиральдианство.
4. Богословский институт
4. Богословский институт Годы учебы в Московских духовных школах Владыка вспоминал как духовную школу в самом высоком смысле слова.После революции Московская Духовная Академия некоторое время продолжала свою работу в храме Петра и Павла на Новой Басманной улице, в
Международная академия каббалы
Международная академия каббалы под руководством профессора Михаэля Лайтмана САЙТ МЕЖДУНАРОДНОЙ АКАДЕМИИ КАББАЛЫhttp://www.kabbalah.info/rus/Крупнейший в мире учебно-образовательный интернет-ресурс, бесплатный и неограниченный источник получения достоверной информации о науке
4. АКАДЕМИЯ (1888–1892)
4. АКАДЕМИЯ (1888–1892) Лето по окончании семинарии я провел, как всегда, в родной семье. В течение ближайших летних месяцев мне предстояло решить свою дальнейшую судьбу. Академия меня влекла, но отсрочивала осуществление моих народнических стремлений. Идиллическая мечта —
БОГОСЛОВСКИЙ ИНСТИТУТ
БОГОСЛОВСКИЙ ИНСТИТУТ Мысль о создании Богословского Института созрела у меня не сразу. Сначала я не знал, открыть ли пастырскую школу, или высшую богословскую. К окончательному решению я пришел на Конференции Русского Студенческого Христианского Движения. Я стоял
Образ водяного — водяного дедушки, омутника, водяного или морского царя — в различных жанрах русского фольклора, в зависимости от специфики, функциональной направленности и поэтических особенностей того или иного жанра, предстает по-разному. Однако основные черты его повторяются, генетически восходят к одним и тем же предпосылкам и определяются общим древнейшим анимистическим представлением о всесильной, но часто коварной и злой водной стихии.
Известно, что восточные славяне, как и многие другие народы, обожествляли воду. Свидетельства об этом анимистическом культе неоднократно отмечались исследователямии. Нет сомнения, что дошедшие до нас многочисленные запреты и обычаи, связанные с водой (бросание денег в море, источники и т. д.), а также рассказы о водяных и русалках восходят к этим дохристианским формам культа воды. На это обратил внимание уже Шеп-пинг в своем исследовании славянских мифов, подчеркивая, что представления о водяном смогут служить нам доказательством великого значения воды в религиозном быту нашего язычества»48. К этим далеким корням восходят дожившие до XX в., в настоящее же время почти окончательно исчезнувшие, представления о водяном как могущественном хозяине рек и озер и повелителе водного царства.
Примечательно, что о водяном русскими этнографами и фольклористами не только собрано значительно меньше повествовательного материа-
I ч« м <> лешем, по что многие из них отмечают чиіммиость и неясность рассказов о нем. Об этом ніііііл н своем известном исследовании о деревне і •••іііпіо и ее преданиях В. Н. Перетц 16. То же ілич.щ и Вл. Даль: «О водяном трудно собрать і|м»ыіыс сведения; один только мужик расска—мінм мне о нем, как очевидец, другие большею и* іыі) только знали, что есть где-то и водяной,
Им іhi 11> и который вправе претендовать на почет, ми і.і пно и дары, рисуется водяной в пословице: I* тика водяной — начальник над водой»21, «Со ♦н«*>и новой мельницы водяной подать возь-
/I П Персти,. Деревня Будогоща и ее предания. «?Кивая
• • itіним», т. IV, вып. 1, 1894, стр. 8.
Н • Jn пк О поверьях, суевериях. стр. 51.
* м I. С. Токарев. Религиозные верования.
I IJ >, і[і. Т, Орловская губ., корр. Ф. Костин, разд. Ж, it чі |. лл. 25—32.
ни* ж г кий литературный сборник». Воронеж, 1861,
Мет» 12. Как об опасном Недруге говорит о водя-ном заговор: мать в заклинании отводит от свос* го милого дитяти злого водяного и моргу нью-ру* салку23, человек обращается к силам небесным, чтобы нечистые духи «расскакалися и разбежа-лися. восвояси — водяной в воду, а лесной в лес, под скрыпучее дерево» 2\ В «отсушке», назначен*» которой разлучить или рассорить любовников при помощи нечистой силы, рисуется черная река, по которой ездит «водяной с водяновкой, на одной челне они не сидят и в одно весло не гребут, од ной думы не думают и совет не советуют»2:’, С просьбой об улове обращается к неведомым водным силам рыбак: «Вы эй, мои загонщики, • вам кланяюсь до струи воды, до желта песка»20
Водяного царя знает былина, образ его хороши известен волшебной сказке.
В очерке «К былинам о Садко» Вс. Ф. Миллер указывает отличия образа былинного морского царя от образа водяного в народных поверьях «Наши русские водяные,— пишет он, повторял характеристику водяного из «Поэтических воззри* ний славян на природу»,—„с одутловатым брю хом и опухшим лицом44, живущие в омутах, осо бенно около мельниц, известные пьяницы, посещу ющие шинки, где пьянствуют и играют в кости (Аф., II, 237, 238), ворующие лошадей и короі и топящие людей, совершенно отличны от былии Uift°r#. ТОлКО ВіИНЗД іС^Л*ЗДШ’КМНЛІЛИ$*1
7. Леший крадет детей — Балашов, № 119, 123, Богатырев, стр. 53, Ефименко, стр. 52, Колчин, стр. 23—24, Ончуков, № 179а, 291, 292, 293, 300, Романов. стр. 95, Рыбников, стр. 190, Садовников, № 68б, Соколовы, №124 (См. А, II, 2а; А, III, 11, Б, I, 11; В, I, 15).
7а. Лешнй уводнт проклятых, отданных ему неосторожным словом—Балашов, № 12, 18, Добровольский, стр. 78— 81, Минх, стр. 21, Ончуков, № 198ж, 235г., Перетц, стр. 8, Романов, стр. 93—94, Рыбников, стр. 187, Смирнов М. Сказки, стр. 75—76. (См. А, II, 2; Б, II, 4;
B, II, 1).
8. Вор спасает ребенка, благословив его при чнханни, из рук лешего-попутчнка. Родители ребенка награждают вора — Колчин, стр. 23—24 (См. В, I, 20).
8а. Мужик в лесной избушке спасает ребенка таким же образом — Ефименко, стр. 52.
9. Ребенок, побывав у лешего, начинает ворожить — Богатырев, стр. 53, Добровольский, стр. 78—81.
10. Человек, украденный лешим, служит у него лошадью — Колчин, стр. 20, Ончуков, № 226 (См. В, I, 13).
11. Душа повесившегося, утопленника достается лешему — Андроников, Зеленин. Очеркн, стр. 20, Иванов. Харьк., стр. 56—57 (См. В, I, 12).
12. Трава чертополох спасает от лешего — Балашов, № 12, (См. В, 1, 6а).
13. Лешнй награждает человека, прикрывшего в лесу его нагих детей:
а) нескончаемым полотном —Добровольский, стр. 88—’-89, Розанов, стр. 95 (См. А, III, 12);
б) богатством — Романов, стр. 95;
в) даром знахарства — Добровольский, стр. 89—90.
14. Леший служит человеку:
а) спасает его от солдатчины — Зеленин. Вятск, № 2, Смирнов А. Сказки, № 135, Соколовы, № 122 (См. В,
I. 32);
б) помогает человеку на войне—Смирное А. Сказки,
№ 292;
в) выносит человека из леса (болота) домой (иа дорогу)— Зеленин. Вятск, № 2, Зеленин. Вятск, № 54, Карнаухова. Сказки, № 115. Смирнов А. Сказки, JVff 135, 292;
г) указывает на неверность жены — Добровольский, стр. 642—643;
д) отвозит солдата в Питер — Ончуков, № 301;
е) обогащает — Зеленин. Вятск, № 54, Ончуков, № 227, Романов, стр. 95.
15. Человек помогает лешему, выручает его из беды — Зеленин. Вятск, № 2, Ончуков, № 226, 227, Смирнов А. Сказкн, № 135, 292, Соколовы, № 122.
16. Мужик и лешнй меряются силами — Романов, стр. 95.
17. Леший и пастух:
а) помогает пасти скот, пока его ие видят — Богатырев, стр. 48, £фименко, стр. 52—53, Перетц„ стр. 7—8;
б) наказывает пастуха, заставившего его искать спрятанную корову — Богатырев, стр. 51;
в) пригоняет мужику стадо лиенц— Харитонов, стр. 144:
г) избавляется от собаки человеиа, которая сильнее его волков — Добровольский, стр. 137—138, Романов, стр. 215;
д) пастух знается с лешим — Богатырев, стр. 48, 51, Перетц, стр. 7.
18. Леший-кум. Леший качает ребенка, забытого родителями. Мать называет его кумом, ои откликается — Балашов, № 14, Барсов, стр. 88, Смирнов А, Сказки, № 62.
19. В гостях у лешего — Иванов. Харьк., стр. 60 (См. А,
II, 7; Б, III, 9; В, V, 27).
20. В работниках у лешего — Зеленин. Вятск. № 54, Ончуков, № 226, Соколовы, № 124 (См. В, I, 37; В, II, 8).
21. Хлебом лешего оказывается мох, шншки, помет — Иванов. Харьк., стр. 60, Карнаухова, стр. 85.
22. Лешего можно убить:
а) хлебным мякншем — Балашов, № 119, 159;
б) иглой в пятку — Зеленин. Вятск, № 10;
в) медной пуговицей — Соколовы, № 35 (См. В, I, 6г).
23. Труп лешего вывозят на петухе н курице — Зеленин. Вятск., № 10 (См. В, I, 7).
24. Леший бонтся:
а) ругаии — Ончуков, № 198в, 198г, 272;
б) креста, молитвы — Ар-в, Балашов, № 36, 124, Боіа—тырев, стр. 49, £филенко, стр. 51, Ефименко. Материалы,
I, стр. 164, Иваницкий ЖС, стр. 71, Иванов. Харьк., стр. 60, Колчин, стр. 20, стр. 22—23. Савич, стр. 7, Смирнов М. Сказки, стр. 7о, Харитонов, стр. 139—141, стр. 141—142, Чернявская, стр. 84, Шейн, Материалы,
II, стр. 521—522. (См. А, II, 12; Б, I, 76; В, I, 6а).
25. Молнтва человека помогает лешему в драке с чертями — Ончуков, № 226.
26. Леший не любит:
а) шума в лесу — Добровольский, стр. 94?
б) ночной работы — Добровольский, стр. 88, Колчин, стр. 24.
27. Леший и охотник:
а) леший кормит хлебом стадо нолков — Карнаухова, стр. 86, Карнаухова. Сказки, № 116, Романов, стр. 91—■ 93, стр. 94—95;
б) в ночь на Ивана Купалу выдает мужику бумагу о том, когда надо охотиться — Иванов. Харьк., стр. 55;
ѳ) охотник знается с лешим — Богатырев, стр. 52;
г) охотник стреляет в днчь, а попадает в лешего — Иванов. Харьк., стр. 55, Карнаухова, стр. 86, Соколовы,
№ 35, 110;
д) целится в зверя — видит попа, Христа.— Богатырев, стр. 52, Ончуков, № 198а;