опыт истории гражданского общества фергюсон
Адам Фергюсон. О развитии и пределах деспотизма (1767)
О РАЗВИТИИ И ПРЕДЕЛАХ ДЕСПОТИЗМА
Человечество, всякий раз когда его охватывает процесс вырождения, упадка, а также и в периоды прогрессирующего развития, достижения преимуществ, часто снижает темпы развития до медленных, едва заметных шажков. Если, в столетия бурной деятельности, люди достигают такого величия, о котором и не помышляла вся человеческая мудрость, то в периоды слабости и бездеятельности они навлекают на себя столько зол, что не снилось им и в страшном сне — подобное представлялось им совершенно невозможным на фоне недавних успехов и процветания. Мы уже отмечали, что там, где люди грешат нерадивостью или испорченностью, добродетельность их вождей или благие намерения магистрата не всегда способны сохранить за ними политическую свободу. Безоговорочность подчинения любому лидеру или бесконтрольное осуществления любых полномочий, даже если все это направлено на благо человечества, нередко заканчивается подрывом институтов права. Данная роковая революция, какими бы средствами она ни осуществлялась, оканчивается правлением военных; последнее, несмотря на то, что является простейшим из всех видов правления, постепенно получает свое окончательное оформление.
На первой стадии осуществления такого правления над людьми, выступавших ранее в качестве членов свободного сообщества, оно может лишь заложить основы, не насаждая всех составляющих деспотической политики. Узурпатор, с помощью армии получивший во владение центральную часть великой империи, возможно, видит вокруг себя разрозненные остатки того, что некогда было конституцией, слышит ропот людей, подчиняющихся ему лениво и с неохотой; возможно, он даже ощущает опасность, исходящую от тех, из чьих рук он выбил меч, но чьи сердца не покорились ему и не смирились с его властью. Сохраняющееся в определенных слоях общества представление о своих правах, равно как и претензии на привилегии и почести, являют собой серьезные препятствия на пути узурпации. Если они не исчезают со временем сами собой и не теряют силу по мере усугубления развращенности общества, их приходится искоренять силой; так что каждый новый шаг в деле завоевания власти оставляет за собой кровавые следы.
Результаты же, даже в подобном случае, приходят с некоторым запозданием. Дух Рима, как нам известно, не смогла полностью истребить ни череда властителей, ни многократные кровопролития и отравления. Благородные и респектабельные семьи продолжали желать возвращения себе изначальных почестей: и в уединении души их не уставали искать отраду в изучении истории республики, в писаниях былых времен, созерцании памятников знаменитых людей и обращениях к урокам философии, проникнутых героическими представлениями; все это порождало на свет тех выдающихся личностей, чья возвышенность и сама судьба которых составляет, пожалуй, самую волнующую тему человеческой истории. Будучи не в силах противостоять общей склонности к раболепию, они, благодаря своим личным особенностям, стали объектами недоверия и антипатии; и цену чувств, молчаливо вынашиваемых в их груди, им пришлось заплатить кровью.
Чем руководствуется суверен при выборе мер по утверждению собственного правления при нарастающей угрозе деспотизма? Он руководствуется ошибочными представлениями о собственном благе, а иногда также и о благе своего народа; кроме того, он руководствуется желанием устранять — по мере их появления — препятствия, стоящие на пути его воли. Коль скоро он принял решение, всякий, кто выступает против него, становится его врагом; если он вынашивает возвышенные замыслы, то всякий, кто претендует на высокое положение и намерен действовать самостоятельно, является его соперником. Он не оставляет государству никакого достоинства, кроме того, которым обладает сам, никакой действенной силы, кроме той, что несет на себе отпечаток его мимолетного удовольствия. Руководствуясь впечатлениями, обладающими безошибочностью инстинкта, он никогда не ошибается в выборе объектов своих симпатий и антипатий. Дух независимости отталкивает его, дух раболепия привлекает. Его правление нацелено на подавление всякого неукрощенного духа и на средоточение в своих руках всех руководящих функций. Если власть верна себе до конца, она так же хорошо функционирует в руках тех, кто не сознает подобного исхода, как и тех, кто вполне способен его предвидеть: полномочия как тех, так и других не обсуждаются — если они подлинные; если же это ложные или полученные по недоразумению полномочия, они сохраняются силой.
Угнетение и жестокость не всегда присущи деспотическому правлению; но и там, где они есть, они составляют лишь часть зла. Такое правление зиждется на испорченности и попрании всех гражданских и политических добродетелей; оно заставляет своих подданных действовать исходя из чувства страха; оно потворствует страстям немногих за счет многих и устанавливает мир в обществе на руинах свободы и доверия, которые одни способны обеспечить дееспособность, силу и возвышенность человеческого духа. В условиях действия свободной конституции, при которой каждый индивид занимает определенное положение, пользуется определенными привилегиями и имеет представление о своих личных правах, члены сообщества являются друг для друга объектами внимания и уважения; решение проблем гражданского общества предполагает не только использование власти, но и талантов, мудрости, силы убеждения. Но при деспотическом правлении высшая доблесть состоит в том. чтобы править исключительно посредством приказов, отвергая все способы, кроме принудительных. Поэтому вследствие этой политики постепенно становятся невостребованными способности человека к пониманию и чувствованию, равно как и его воображение; и так же гладко и постепенно, как происходило ранее накопление достижений человечества, действовавшего в обществе на принципах свободы, происходит вырождение его под влиянием вышеописанных злоключений.
Когда мы слышим рассказы о том, какая тишина стоит в серале, создается впечатление, что там просто отсутствует потребность в речевом общении: для выполнения приказаний правителей достаточно и тех знаков, которыми пользуются немые. Никаких умений не требуется для сохранения власти там, где силе противостоит лишь страх, где полномочия суверена целиком делегируются любому подчиненному ему чиновнику; никакое занимаемое положение не обеспечивает свободомыслия в обстановке молчания и подавленности, когда сердца наполнены ревностью и опаской и ничто, кроме плотских удовольствий, не может ослабить страданий ни самого суверена, ни его подданных. В других государствах совершенствование способностей людей иногда бывает связано с принадлежностью его к высшим слоям общества. Но в рассматриваемом случае мы имеем дело с положением, когда сам владыка является едва ли не самым грубым и некультурным представителем общества; он ниже того раба, которого сам он возвысил из его жалкого состояния до звания своего доверенного лица. Первобытная простота, лежащая в основе уз дружбы и близости, связующих суверена с пастырем его стада, кажется повторенной в ситуации, исключающей всяческие привязанности; точнее, здесь мы имеем дело с имитацией этой простоты в условиях невежества и грубости, в равной мере присущих всем слоям общества, а точнее, стирающих различия в положении и личных качествах людей вследствие деспотического правления.
Правление государя построено на капризе и страсти. В том же духе должен действовать и каждый, кому тот делегирует полномочия, отвечая ударом на провокацию и одолжением на доставленное удовольствие. Во всем, что касается доходов, права или полиции, каждый провинциальный правитель действует как вождь в тылу врага: является вооруженный такими средствами устрашения, как огонь и меч, и вместе того чтобы собирать налоги назначает принудительные контрибуции; он готов и разорить, и пощадить — смотря по тому, что ему будет выгодно в данный момент. Конечно, когда до ушей суверена доходят стоны угнетенных или слава о богатствах, накопленных за счет данной местности, стяжатель обычно наказывается за лихоимство, лишаясь части или всего награбленного; но потерпевшим ущерб не возмещается — отнюдь: преступления наместника используются как предлог для ограбления народа и наказания его наполнением казны суверена.
Примечательно, что в данной обстановке полного забвения принципов справедливого правления и национальной политики даже ремесло солдата переживает упадок. Невежество и бездарность принцепса компенсируются его недоверчивостью и ревностью. И то, и другое в совокупности подрывает то основание, на котором зиждется его власть. Армией начинают называть любую вооруженную толпу, а ослабленный, разрозненный и невооруженный народ становится жертвой беспорядка в армии или обрекается на гибель перед лицом неприятеля, влекомого к границам деспотии желанием наживы или завоеваний. Римляне расширяли свою империю до тех пор, пока не осталось не завоеванных ими просвещенных наций, и натолкнулись на границу, за которой их со всех сторон окружали свирепые варварские племена; они даже прошли через дикую пустыню с целью отдалить от себя столь беспокойных соседей и с создать коридоры, с помощью которых они могли грозить бы им нападением. Но данная политика оказалась последней каплей внутреннего распада государства, нескольких спокойных лет оказалось достаточно для того, чтобы даже правительство забыло об опасности, оставив культурную провинцию в виде легкой добычи и соблазнительного подарка врагу.
Когда покорением и аннексией всех богатых и культурных провинций завершается формование империи, весь народ начинает распадаться всего лишь на две категории: людей мирных и богатых, живущих в границах империи, и людей бедных, свирепых, грабительски настроенных, привыкших к набегам и войнам. Между первыми и вторыми царят отношения овец и волков; естественно, они враждебно настроены в отношении друг друга. Между тем, получи деспотическая империя возможность — в отсутствие внешней угрозы — безмятежно продолжать существовать в течение неопределенного времени, то до тех пор пока не была бы устранена лежащая в ее основании испорченность, государство это не подавало бы признаков зарождения новой жизни, воскрешения свободы и политической деятельности. Семена, посеянные владыкой-деспотом, не прорастут, пока не иссохнут; они должны чахнуть и терять силу под тяжестью собственной порочности — до тех пор, пока не воспрянет дух человеческий, пока не принесет он плодов, составляющих честь и счастье человеческой природы. Конечно, и во времена величайших унижений не все замирает вокруг; но сохраняющиеся движения духа ничем не напоминают его проявления у свободных людей: они являют собой либо агонию естества, раздавленного человеческими страданиями, либо приступы смятения, охватывающие вооруженных слуг принца, которые устройством заговоров, покушений и убийств лишь повергают мирного жителя в еще больший ужас и отчаяние.
Люди, разбросанные по отдаленным провинциям, безоружные, не знакомые с благородными чувствами единения и сплоченности, ослабленные условиями разрухи и влачащие жалкое существование на тех крохах, которые остаются после правительственных вымогательств, — эти люди не способны, в данных обстоятельствах, ни выработать духа единства, ни осуществить свободного объединения с целью организации самообороны. Пострадавший волен жаловаться — и, не получая милостей от правительства, он вправе взывать к состраданию сограждан. Но сограждане рады и тому, что самих их миновала печальная участь жалующегося: каждый заботится о себе самом, стремясь урвать доступную ему долю удовольствий, ловя рыбу в мутной воде неопределенности и скрытности.
Коммерческие профессии, не нуждающиеся в ином основании, кроме человеческого эгоизма, и не требующие иных стимулов, кроме надежды нажиться и сохранять в неприкосновенности свою собственность, в зыбких условиях рабства (при которых богатым быть опасно) оказываются обреченными на исчезновение. Между тем, нищета народа и подавление коммерции являются пагубными для него самого аспектами деспотизма. Там, где более не остается ни прибылей, способных оказывать развращающее воздействие, ни страхов, способных умерять вожделения, чары господства оказываются подорванными, и опомнившийся от них нагой раб с изумлением обнаруживает, что свободен. При сломанном заборе перед стадом открывается безбрежный простор, и оно вырывается на волю. Культурное пастбище не влечет его, если есть доступ к пустынным равнинам. Страдалец охотно устремляется туда, где не может достать его алчная длань правительства; туда, где даже смиренные и раболепные способны вспомнить о том, что они — люди; где грозящий тиран есть лишь один из соплеменников, который ничего не может отнять у тебя — разве что жизнь, да и ту с риском утраты своей собственной.
Вот так происходит частая смена картин человеческой жизни. Чувство безопасности и самонадеянность людей не дают им воспользоваться плодами процветания; с другой стороны, решительное и праведное поведение противостоят превратностям судьбы; люди, оказавшись в положении, когда им не на что надеяться, кроме как на собственные добродетели, обретают способность добиваться любых преимуществ; когда же они более всего склонны полагаться на судьбу, та чаще всего поворачивается к ним своей оборотной стороной. В подобном ходе вещей мы склонны усматривать закономерность: утрачивая желание защищать интересы своей страны, мы прячем собственные слабость и безрассудство за ссылками на роковые стечения обстоятельств. Человеческие установления действительно имеют начало и конец — но долговечность их не есть нечто предначертанное. Внутренний распад наций всегда происходит не иначе как в силу порочности ее членов.
Порой мы охотно признаем этот грех за своими соплеменниками; но кто и когда был готов признать его за самим собой? Похоже, однако, что мы куда как склонны признаваться в этом грехе самим себе всякий раз, когда перестаем бороться с его последствиями и начинаем взывать к судьбе, — тогда как в глубине души каждый из нас понимает, что сам является ее вершителем. Люди способные, обладающие истинной силой духа и ценящие свое достоинство, не теряются в любой ситуации; они способны всюду проявить себя надлежащим образом; они — истинные орудия провидения, направленного на благо людей; или, говоря иначе, везде, где они есть, государству уготована жизнь и процветание.
