павел каплевич художник биография
Павел Каплевич: «То, что мы делаем, – больше, чем опера»
Павел Каплевич реализовал себя во множестве амплуа. Его карьера художника-постановщика началась с работы над спектаклем «Серсо» Анатолия Васильева, ставшим одним из ключевых театральных событий 1980-х гг. Позже он сотрудничал почти со всеми режиссерами, кто так или иначе является лицом современного российского театра и кино. Сотрудничал как полноправный участник: Каплевич – экспериментатор, новатор и вообще человек большой энергии и фантазии – никогда не боялся новых образов и нестандартных ходов. Например, с Ниной Чусовой они сделали один из первых российских оригинальных мюзиклов – «Екатерину Великую» (за которую Каплевич получил «Золотую маску» как лучший художник по костюмам), а с Александром Сокуровым – киноэксперимент «Русский ковчег», уникальный фильм, снятый в Эрмитаже одним дублем.
Утвердившись как один из главных российских художников театра и кино, в 2001 г. он начинает заниматься продюсированием в драматическом театре и опере. Первым продюсерским опытом стал спектакль Андрея Жолдака «Опыт освоения пьесы «Чайка» системой Станиславского». За ним последовали еще одна постановка Жолдака – «Федра. Золотой колос» и «Имаго» Нины Чусовой, из недавних премьер, спродюсированных Каплевичем, можно отметить «Птицу Феликс» Игоря Миркурбанова.
В 2010 г. Каплевич создал собственную технологию «пророщенной» ткани, позволяющую имитировать любую фактуру. Сейчас он занят созданием опер, точнее, постановок в синтетическом жанре, который называет «полиформа». Первой полиформой стал «Щелкунчик» в «Новой опере». Позже появились «Чаадский» в «Геликон-опере» и «Щелкунчик в Зарядье». Уже закончены премьеры этого года – полиформы «Кармен», «Рабочий и колхозница», «Анна Каренина». «Я вообще такой человек – у меня всегда много всего в работе», – не скрывает Каплевич. В жизни он такой же человек-оркестр: сразу располагает к себе, быстро переходит на ты, отвечает образно и свободно, отчего интервью иногда напоминает перформанс.
Павел Каплевич
Каплевич все чаще называет себя продюсером, а не художником, хотя признает, что сделать из театральных постановок успешный бизнес не так просто, как придумать идею спектакля. «Из минуса в минус выходим», – полушутя отвечает Каплевич на вопрос о прибыльности своих проектов.
– Даже не две, а три или четыре оперы. Готовить будем четыре, скорее всего три покажем в этом году, четвертую – в следующем.
У меня опыт большой, я что только не делал. Много занимался драматическим театром, но в какой-то момент завязал с ним. По простой причине – из-за друзей: много работал с друзьями, но стали меняться условия. Я же из художников, из артистической среды, а начал больше заниматься маркетингом и продюсированием, не все смогли смириться с тем, что мне, по сути, нужно ими командовать, и начали бунтовать. Карабас, Мальвина и Буратино, только не сразу разберешь, кто есть кто. И с драматическим театром я расквитался.
То, что мы сейчас делаем, – это больше, чем опера. Я придумал для определения жанра, в котором мы работаем, новое слово: «полиформ» или «полиформа». Это что значит. Полифо – полифония, и форма – многообразие форм, звуковых и изобразительных. Потому что все, что мы делаем, – это не только опера. Не «мультижанр» – противное слово, как «мультики», – а полиформа. Буду его сейчас продвигать.
Так вот, после драмы я почти случайно сделал оперу «Щелкунчик» (в «Новой опере»). Мы тогда придумали, как из балета сделать оперу. Это был наш первый опыт, на котором мы набили руку, ухо, связи. Поняли, как вообще все это делается, с кем надо работать, какие есть аранжировщики, композиторы, поэты, эксперты. Над оперой работает огромный коллектив, практически состав кинокартины.
Повод для нашего разговора – это полиформа «Кармен», премьера которой будет на фестивале «Черешневый лес». Что это? Драма, опера, балет – ты не понимаешь, что там главное, что производное. Есть произведение Мериме, есть произведение Бизе. Есть поэт Михаил Чевега, который написал для нашей постановки потрясающие тексты. Есть композитор Алексей Сюмак, который внедряется в Бизе, но не просто как аранжировщик, а, так скажем, как превращатель. Не формальный, когда берется инструмент, на котором он это перераскладывает, а больше: он придумывает инструменты, пересочиняет звучание. Хозе играет наш великий артист Александр Балуев. Я пересмотрел сериал с ним про Петра Первого и просто поражался, насколько феноменально он играет. Это близко не оценено так, как должно быть, как он заслуживает.
Можно сказать, что с Балуева все и началось: он посмотрел «Щелкунчика в Зарядье» и после спектакля подошел ко мне с круглыми глазами, сказал, что хочет поработать в таком жанре. Он был абсолютно потрясен нашей певицей Кариной Хэрунц, она пела в «Щелкунчике в Зарядье» Восточную куклу. Я подумал, как здорово было бы их соединить. А у меня как раз были зафрахтованы дни в «Зарядье». Есть Хозе, есть Кармен, так что все сразу и решилось.
И мы имеем возможность встретиться с великим артистом. Балуев совершенно влюбился в роль Хозе, в текст. Карина феноменальная, между прочим, она 10 июня едет на конкурс BBC «Лучшие голоса мира», ее выбрали в числе 20 финалистов, и в июне она может стать лучшим голосом мира.
– Это он просто жалуется. Есть люди, я сам ему людей находил, в свое время я работал на фильме «Обитаемый остров» кастинг-директором. Всех нашел.
– Это неправда, найти можно всех. Если уж такой разговор, что у тебя голливудский бюджет, то можно и из Голливуда привезти. Но и у нас есть прекрасные специалисты, просто нужно уметь собрать команду.
– Это тоже неправда. Наша новая опера «Рабочий и колхозница» в шорт-листе премии драматургии, [автор либретто] Миша Чевега, я считаю, гений. Он мне две оперы уже сделал – «Кармен» и «Рабочего и колхозницу», еще Сюмаку параллельно пишет. Так что есть хорошие либреттисты. Просто сегодня либретто делается не как в операх Чайковского или Римского-Корсакова, а по-другому. Согласен, что сложно написать хорошее либретто, но это всегда было так. В «Чаадском» Саша Маноцков прекрасно все сделал. А для «Анны Карениной» они с Демьяном Кудрявцевым на музыку Гаврилина сделали либретто – переложили Льва Толстого на стихи.
– А почему стихи не могут быть? Тоже один из инструментов. Разве мешали тексты в «Щелкунчике в Зарядье»?
– Не согласен. Мне незнакомые люди напевали тексты из нашего «Щелкунчика», говорили, что они им в душу запали. Там очень хорошие тексты; те, кто пишет, что плохие, просто завидуют, потому что сами так не умеют. И не много там текста. Одну арию, которая мне очень нравилась, Филипп Чижевский с Ниной Чусовой убедили убрать, и мы ее превратили в русскую, где петушки танцуют с чашками. А ария «Вечно живи, любовь»? Это же классика. Я считаю, Демьян [Кудрявцев] очень талантливый поэт, разный, особенный. И Миша Чевега не менее особенный. Они соперничают, но они у меня оба любимцы.
– Сейчас это чистое творчество, но надеюсь, что мы начнем и деньги зарабатывать.
Театральный мир
– Я скажу так: нельзя бороться за то, чтобы быть актуальным.
20 лет назад, когда я начинал и плотно работал с Мирзоевым, наши спектакли были как сегодня все Богомоловы, Серебренниковы, Бутусовы, вместе взятые. Их же не было никого, а в театре только открылись возможности о чем-то разговаривать, и мы были главными на этом поле. У нас было по пять, по шесть премьер в год. Потом это время прошло, не буду же я сейчас догонять ребят. С Серебренниковым мы договорились, что вместе не работаем. Мы попробовали и решили, что нам лучше не работать вместе. С Митей Черняковым тоже не получается.
Фестиваль-полиформа
Премьера полиформы «Кармен» станет частью фестиваля искусств «Черешневый лес», который проходит с 2001 г. За эти годы фестиваль вырос из относительно камерного проекта в глобальное явление, которое объединяет театральные премьеры, музыкальные выступления, выставки и издательские проекты. «Черешневый лес» – 2019 открылся фестивалем современного искусства «ГУМ-Red-Line». Его центральная выставка «Одна семья» объединила самых известных российских художников нашего времени, 15 павильонов с работами которых представлены на первой линии ГУМа, а также на третьем этаже, где открылась галерея «ГУМ-Red-Line». Вторая крупная выставка «Черешневого леса» – Эдвард Мунк в Третьяковской галерее. Предыдущие выставки Мунка проходили в России в 1960 и 1977 гг. в ГМИИ им. Пушкина и в 1982 г. в Эрмитаже, а сейчас удалось собрать 120 работ – больше, чем на других международных недавних выставках художника. Театральная программа, помимо «Кармен», включит премьеры «Пер Гюнта» в Театре им. Е. Б. Вахтангова, «Моей прекрасной леди» в Театре Олега Табакова, «Дяди Вани» в Театре наций, «Отелло» в Театре Станиславского и Немировича-Данченко и «Эффекта Пигмалиона» в Большом театре. 29 июля проведут ежегодный музыкальный фестиваль Bosco Fresh Fest, который в этом году пройдет во Дворце пионеров на Воробьевых горах. Его полную программу обычно публикуют ближе к дате, пока объявлено, что с новым альбомом Assume Form в Москву приедет певец Джеймс Блейк, а также Рошин Мерфи, которая раньше была вокалисткой группы Moloko.
Мне интересно то, чем я занимаюсь, а модно это или нет, меня не парит. Например, Алла Сергеевна Демидова захотела – сама захотела, мы дружим, очень тепло друг к другу относимся, но я не приглашал специально – прийти на «Щелкунчика в Зарядье». И по окончании говорит: у меня вопрос к жанру. Я отвечаю: Алла Сергеевна, нас посмотрело около 40 000 человек, от трех лет до ста лет. Как можно определить жанр, если в зале сидят люди трех лет и ста лет? Жанр – полиформа. Мы пришли к юным зрителям с серьезным искусством, серьезный художник делал костюмы, поэзия, которую поют серьезные певцы, музыка Чайковского. Это балет и в то же время цирк, и шоу, и само пространство «Зарядья» – все это важные элементы шоу.
Я стараюсь перфекционным способом делать что-то особенное, все компоненты держать на определенной высоте. Не уходить в тусовку, а идти своим путем, если удается.
– За Кириллом еще куча людей стоит. Еще и в силу жизненной ситуации, в которую Кирилл попал, так получилось, что он правда стал особенным, трудно кого-то поставить с ним на одно поле. Если раньше были Богомолов, Серебренников, Бутусов и многие другие, то сейчас Серебренников, а потом все остальные. Но у нас, как только ты серьезным чем-то занимаешься, сразу тебя истребляют.
– Не только, но и свои тоже.
– Каждый художник сам для себя выбирает. Есть те, кто с социумом дружит, социальные проблемы для них не абстрактные, а очень конкретные, они их подпитывают как художников. Есть другие, которым это по барабану, – как мне, например. Но я же работаю в команде, поэтому, если для людей, которые со мной работают, важно что-то сказать, я не буду говорить: убери это. Если я пригласил человека, я ему дам возможность высказываться так, как он того хочет. Я не буду прессовать и цензурировать.
– Нет, не давят. Хотя «Чаадский» не идет больше. Что странно: с операми же вообще другая система взаимоотношений, в драме конфликт интересов гораздо более проявлен. Это, кстати, еще один момент, почему я занимаюсь оперой. Вокальное и стихотворное гораздо легче по-разному трактовать, чем прямые высказывания в драматическом театре. Плюс половину текста никто не понимает – мало ли, о чем они там поют, может, что-то услышал, а может, показалось. И из-за этого опера всегда легче проходила и жила. И еще музыка сама по себе как примиритель.
– Женовач во МХАТе и Бояков вместо Дорониной? Это очень разные истории, хотя все предполагают, что они звенья одной цепи.
Что я думаю? Я в эти игры не играю. Для меня они ничего не значат. Мое поле – друзья-бизнесмены, которые включаются в мои истории и помогают. Конечно, не совсем безвозмездно, потому что очень меня любят. Я стараюсь все отработать. Например, в свое время делать «Щелкунчика» в «Новой опере» нам помогал «Норильский никель». А потом я делал для «Интерроса» 25-летие. Сейчас им 30 лет, и мы ведем переговоры по поводу того, чтобы сделать к этому премьеру полиформы «Анна Каренина». Таким же способом я сейчас готовлю к премьере оперу «Рабочий и колхозница» с ВТБ.
Неприбыльное дело
– Мы не живем на каком-то деловом уровне, как вам может показаться. Я приглашаю прекрасную команду, придумываю историю, набираю людей и даю им возможность создать классный проект. Все рождается буквально в процессе, а я оцениваю успешность проекта по реакции зрителя и после этого решаю, что с проектом делать дальше.
– Прибыльное (смеется), если бы: из минуса в минус выходим. К счастью, у меня есть личные параллельные проекты, которые дают возможность экспериментировать. Может быть, в этом году «Щелкунчик в Зарядье» отобьется, но «Щелкунчик» – особая история. Все в Москве считают, что я в шоколаде: без аренды живу, у меня все хорошо, мне покровительствуют сильные мира сего. Такие слухи ходят, я их даже не пытаюсь развеивать. Тем не менее мы за все платим, и это дорогостоящая история, сколько бы мы ни собрали денег, сам ноль этого спектакля очень высокий. 130 костюмов Андрея Бартенева, недешевый персонал, певцы-солисты, которых мы же стараемся брать по самому верху.
Теперь про «Кармен». Василий Ладюк, наш певец, он в Москве на сегодняшний день – первый, лучший баритон. Екатерина Шипулина (она танцует Кармен), Александр Балуев – это все первачи. К сожалению, у нас очень быстро звездами становятся. Год-два человек работает, и он уже звезда, и я уже не могу его в большой проект взять, потому что он уже для себя держит такую финансовую планку, что я не укладываюсь в бюджет.
Что касается заработков: если бы для меня это было самое главное, то я бы совершенно по-другому строил систему: два стула, два артиста, две звезды и все, мы бы жили припеваючи. Такой проект я могу собрать за две секунды. Но надеюсь, что я так никогда работать не буду. Пока меня поддерживают дорогие и любимые люди: с «Кармен» мне помогает Михаил Куснирович, мой товарищ, «Интеррос» и ВТБ – на других проектах.
– О чем вы говорите, какие спонсоры, какие сопродюсеры, мы вообще в таких категориях не общаемся. Есть проекты, есть творчество, есть мои друзья, которые помогают. А обсуждение бюджетов давайте оставим моей продюсерской команде, которая занимается организацией этих процессов.
– С «Зарядьем» мы работаем просто как с площадкой, платим аренду. Другое дело, что это дружественная ситуация, потому что концертному залу тоже выгодно, чтобы у них на сцене был качественный продукт. Поэтому они стараются выделять нам какие-то дни для репетиций, идут навстречу, и мы им за это очень благодарны. Кроме того, с Ольгой Жуковой, директором «Зарядья», меня связывают давние дружеские отношения, мы много раньше работали вместе. Вообще, мы благодарны, что такая площадка появилась, мы ее полюбили, хотя она совсем не простая.
– На сегодняшний день я с другими театрами и государственным финансированием не работаю.
– Я всегда это знал. С государственными деньгами надо так работать, чтобы они к тебе [лично] не приходили, я всегда очень аккуратно это делал. Мимо себя пропускал их, что ли. Больше того, было много заходов, чтобы я пошел работать в госструктуры, руководил театрами или стал чиновником по искусству. Но я давным-давно решил для себя, что не пойду: не хочу ни от кого зависеть, я завишу только сам от себя, от своего темперамента и энтузиазма и от моих друзей.
– Я для вас работаю, пытаюсь делать то, что могу. Я за всю страну отвечать не могу, я отвечаю за свое. Как говорил [Аркадий] Райкин: «Я пришиваю пуговицы. К пуговицам вопросы есть?» Вот я пришиваю пуговицы, а кто там что кроит, мне не интересно. Я на своей территории абсолютно ответственен, и это очень большая и тяжелая территория. Не скажу, что мне от этого легче, например, у меня нет своего пространства – мы с вами сидим у меня в квартире, а не в театре. Но зато у меня есть возможность иметь такую квартиру – двухэтажную.
– Честно скажу, я за пуговицы. За свою семью, за своих друзей я отвечаю, а обо всех думать. Я не могу отвечать за то, что происходит в стране. Мне хватает проблем моего друга, который почти два года находился под домашним арестом, а сейчас под подпиской о невыезде. В свое время он мне говорил, что мне тоже надо взять театр. Как хорошо, что я этого не сделал тогда.
– Я знаю, как это сделать, но сейчас работает машина. Любой госаппарат – машина, которую как завели, так она и идет. Чтобы ее с этих коньков сбить, надо сделать новую машину, а от старой отказаться. Но от этой же не будут отказываться, все равно люди будут держаться за свои места, свои наработки, активы, связи и проч.
Работа как полиформа
– Я не знаю, будущее ли это искусства, но мне все это нравится. Я считаю, что это очень эффективная вещь. И я вообще такой человек – у меня всегда много всего в работе. То, о чем я вам рассказал, это только верхушка айсберга. Уже написана опера о Юсуповых, автор текстов – Миша Чевега, сейчас идет поиск автора музыки. Есть истории об арапе Петра Великого и 10-й главе «Евгения Онегина». Из них может родиться двухактная опера «Ай да Пушкин». Думаем над идеей оперы про русский балет, где персонажами были бы Дягилев, Нижинский, Павлова, Карсавина, Фокин, но чтобы они не танцевали, а пели.
Если вернуться к «ПроЯвлению», то сейчас мы думаем, как показать его по всей России. Есть много вариантов и предложений. Также сейчас год 500-летия смерти Леонардо да Винчи, а у нас есть проект «Тайна предательства» по материалам «Тайной вечери» Леонардо. О жизни этой работы я тоже думаю.
– Я хочу все сделать в спокойном режиме. Работа сделана, она будет ждать своего часа.
Рецепт его жизни. Павел Каплевич
У себя дома на Спиридоновке художник Павел Каплевич завел специальный альбом. Гости оставляют там свои пожелания его двадцатипятилетнему сыну Максу. Традиция, возвращающая нас во времена гостевых книг, именных часов и вышитых монограмм.
Пока хозяин переворачивает пергаментные листы, которыми проложены страницы альбома, успеваю разглядеть размашистые автографы Александра Сокурова, Галины Волчек, Кирилла Серебренникова, Александра Балуева… Мне тоже было предложено присоединиться, но я растерялся и не стал портить парадный альбом скучными банальностями. Надеюсь, что хозяин не обиделся.
…Про Пашу Каплевича мне рассказывать легко и одновременно безумно трудно. И сам он человек сложный, противоречивый, странный, магический и очень театральный в высшем смысле этого слова. Через него прошли судьбы десятков людей, которые бы не состоялись или состоялись бы совсем не так, если бы им на пути не повстречался Паша.
Мы можем общаться, можем не общаться. Иногда вдруг на месяцы он исчезает с горизонта, чтобы потом появиться «весь в стихах и друзьях». Мы редко звоним друг другу. Без повода как-то не получается. Но раньше я знал, что, если позвоню первым и начну с вопроса «Как дела?», ответ будет примерно один и тот же: «Потрясающе! Ты не поверишь, но так здорово еще не было никогда». За почти тридцать лет я ни разу не слышал от него ничего другого. Жизнь у Паши невероятная. Один проект круче другого. Его соратники сплошь гении и таланты. Сын радует. Что еще к этому добавить? В сущности, ничего.
Радикально тональность поменялась полтора года назад, когда начались неприятности у Кирилла Серебренникова. Особенно по контрасту с привычным мажорным тембром Паша меня сразу накрывает хмурым облаком: «Тяжело, Серый, очень тяжело». Понятно, что ни слов, ни сил изображать бодрость нет. Все, что нам пока остается, — это молча сидеть рядом на казенных скамейках, уставившись в мутную плазму, подвешенную на стене Басманного суда, где разворачивается один из самых горестных и безнадежных спектаклей нашей жизни.
Павел Каплевич с женой Катей Бонч-Бруевич Фото: личный архив Павла Каплевича
…Я не помню, как и когда мы познакомились. Запомнился первый и единственный визит к нему в коммуналку, на Войковскую, где у него была маленькая 11-метровая комната. Помню его хозяйку, милую бабку Ирину Романовну, добровольно взявшую на себя функции личного секретаря. Она отвечала за его коммуникации с внешним миром. В историю вошла ее фраза: «Павлик, тебе звонила Танька Трупич и какой-то Николай, Евич». Про «Таньку» понятно — это была Татьяна Друбич. Но кто такой «Евич»? Оказалось, что я.
На кровати, занимавшей полкомнаты, были разложены его пастели, рисунки, раскрашенные от руки фотографии. Тогда только закончились съемки легендарного и несчастного фильма Рустама Хамдамова «Анна Карамазофф» с Жанной Моро. Паша там отвечал за костюмы и даже, кажется, отчасти за кастинг. Это такая характерная его черта. Он сразу захватывает много пространства. Не умеет работать от и до, точно по режиссерской указке. Он фонтанирует идеями, импровизирует на ходу. Его бы воля — он сам все и поставил бы, и придумал, и сыграл, и снял. Кого-то это дико раздражает. Кто-то всерьез обижается и потом всю жизнь сторонится, а кто-то, наоборот, с большой готовностью передоверяет ему часть своих полномочий и обязанностей. Если Паша в игре, значит, все закрутится, завертится. Появятся деньги, все перезнакомятся, те, кто друг с другом десять лет не разговаривал, подружатся вновь, а кто-то обязательно поссорится.
— Ты знаешь, что меня Олег Шейнцис проклял? — ошарашивает он меня откровением.
— Как? За что? — не верю я своим ушам: Олег был такой тонкий, приятный человек.
— Мы рассорились на «Федре», куда Виктюк позвал его делать декорации, а меня — костюмы. Я все время что-то предлагал, придумывал. Шейнцис был страшно недоволен, что я завладел инициативой, а в какой-то момент просто развернулся и ушел. Со мной он порвал навсегда. А мы ведь были очень близки. Я очень переживал. Считал его своим учителем. И действительно многому у него научился. Но я был молод, горяч, нетерпим. Очень стремительно захватывал территорию вокруг себя. Олег этого не понимал. Рядом с ним должен был быть человек ему в помощь. Самое горькое, что мы так и не помирились. Когда он умер, я даже не успел с ним попрощаться. Помню, как раз только прилетел из Франции. Вдруг звонок Маринки Голуб. Царствие ей Небесное.
— В аэропорту Шереметьево. Багаж жду.
— А мы сегодня хороним Олега.
Я потом понял, что дело тут не в Пашиной амбиции быть непременно первым и главным, а в его неутолимой потребности отдавать, награждать, одаривать всех и каждого. У меня от того давнего визита на Войковскую до сих пор сохранился подарок — зеленая пастель «Дама с веерами» с его дарственной: «Серый, удачи и всего разного». Она потом долго кочевала со мной с квартиры на квартиру, пока не нашла свое место в рамке под стеклом. Кто из учтивых гостей-иностранцев однажды даже поинтересовался: «Это Ван-Донген?» Можно было бы соврать, но выдавала подпись кириллицей. Интересно, что, кроме Паши, меня «Серым» никто не звал. Но в устах Каплевича получалось даже симпатично. С ним я всегда чувствовал себя в одной банде, где много по-настоящему крутых парней и настоящих звезд.
Паша был все время кем-то увлечен, в кого-то влюблен. «Нет, ты посмотри, посмотри, какая красавица», — говорил он мне, подсовывая фотографии своей будущей жены Кати Бонч-Бруевич, одетой то в хамдамовскую матроску, то в русский кокошник, то в какие-то наряды из негнущегося цветного сукна. Катя обладает гениальным даром оставаться на всех фотографиях и во всех ситуациях дореволюционной красавицей, абсолютно безупречной и… безучастной. «Лед и пламя» — это как раз про их союз с Пашей, продлившийся без малого двадцать лет. Потом они разошлись, но ее фотография по-прежнему висит у него дома. «Нет, ты посмотри, ну она же тут вылитая Ирина Юсупова…» Паша не меняется.
Или вдруг звонок: «Серый, ты можешь приехать, надо посоветоваться». На дворе поздняя осень 1992 года. Все рухнуло, нигде не платят. Чем заниматься, непонятно. Всеобщая растерянность царит в умах. Все внимают перед телевизором магическим пассам Кашпировского и заговаривают воду с Аланом Чумаком. Мрак сгущается. И посреди этого Паша в тюбетейке и с шелковым метровым шарфом на шее.
— Как ты относишься к Нижинскому?
— Паш, ты о чем? Нормально отношусь.
— Нет, ты меня не понял. Тебя он волнует или нет?
В таких случаях самое трудное — не рассмеяться. Ни в коем случае нельзя сбить настрой какой-нибудь глупой шуткой или небрежно отмахнуться («Паша, что ты несешь»). Я делаю скорбную мину, воображая себя в этот миг у могильного надгробия Нижинского, еще не обезображенного бронзовой скульптурой Рукавишникова. Паше надо, чтобы я включился в игру, и я включаюсь — в меру темперамента и способности верить в предлагаемые обстоятельства. На самом деле есть в этом что-то по-детски прелестное: вот так в одну секунду переключиться, вырубиться из всей этой реальности с унылыми говорящими головами в телевизоре, с карточками на сахар, с вереницами нищих у метро и мусорных контейнеров. Отменить всю эту обветшалую постсоветскую жизнь, где донашиваются старые платья и произносятся старые, уходящие из употребления слова. Выдернуть откуда-то из небытия радужное павлинье перо, чтобы оно затрепетало, заиграло на солнце, приводя в радостное движение все вокруг. Нижинский, Нижинский… И снова бесконечные рулоны крафтовой оберточной бумаги, на которых великий танцовщик изображен во всех позах, в профиль и анфас. В чалме, в феске, в колпаке Петрушки… Паша все балеты изучил досконально и теперь кайфует, стремительно заштриховывая поверхность одного листа за другим. Он всегда так работает. Ни секунды простоя. Каждый раз он набрасывается на невинный лист, как зверь на добычу. Карандаш скрипит, пастель крошится. Все вокруг забрызгано красками. Одним словом, экстаз творчества. Лучший и единственный способ справиться с кошмаром, притаившимся в душе и за порогом квартиры. Для Паши ничего этого в тот момент не существует. И, как ни странно, эта его абсолютная погруженность в другую реальность действует на меня всегда ободряюще. Рядом с ним никогда не страшно, а захватывающе интересно.
Но с Нижинским особая история. Паша еще учился на актерском, когда в городской библиотеке в Туапсе, куда он вернулся на каникулы, ему попалась на глаза книжка Веры Красовской «Нижинский». У меня тоже такая была с нарисованной фигуркой Петрушки на темном глянцевом супере. Собственно, с этой книги все и началось. Нижинский стал его тайной, любимым героем, объектом страстных мечтаний. Он мог рисовать только его, думать только о нем. Никто, разумеется, об этом не знал. Да и кому можно в этом было признаться?
Но тут из Лондона после триумфального выступления в спектакле «Когда она танцевала» возвращается Олег Меньшиков. Он только что сыграл Есенина в дуэте с великой Ванессой Редгрейв, за что получил престижную театральную премию Лоуренса Оливье. Олег — в зените славы и успеха. Молодой, прекрасный, тридцатилетний, с этими глазами-смородинами, прожигающими тебя насквозь. Человек, которому нельзя сказать «нет», чего бы он ни захотел. А хочет он… сыграть Нижинского. Ему в Лондоне какая-то древняя театралка нагадала, что он обязательно должен это сделать, поскольку они очень уж похожи с Нижинским — одна масть, одна прыгучесть и пластичность. Когда он это все рассказал Паше, гуляя по засыпанному листьями осеннему Ботаническому саду, бикфордов шнур вспыхнул сразу с двух сторон. Пьесы нет, театра нет, свободных средств на постановку тоже нет. Вокруг дефолт и разруха. Зато есть мечта. Совсем не мало! Типичная ситуация для большинства проектов Каплевича в 90-е годы.
— Как ты думаешь, почему тогда это получилось? — спрашиваю я его сейчас.
— Совсем не было эгоизма. Ни у кого! Мы были наивны, чисты, простодушны. Мы жили искусством. Ничего нас в этот момент больше не интересовало.
Задуманный как частный проект, прошедший считаное число раз, спектакль «N», к которому потом подключилось агентство «Богис» вместе с верной подругой Галей Боголюбовой и Ларисой Исаевой, стал чем-то вроде театрального манифеста нового времени. В данном случае имя Нижинского — это был своего рода пароль, «ключ без права передачи», тайна, которая открылась только создателям спектакля. И то на очень недолгое время. Помню крошечную сцену в помещении бывшей гимназии на Остоженке, и зал, где все сидели как на школьном утреннике: затылок в затылок, спина к спине. И только тянули шеи: «Как там наш-то?» А «наш» был в чем-то кремовом, полуспортивном, как на фотографиях из балета «Игры», где Нижинский изображал теннисиста, вовлеченного в сложный любовный многоугольник. И действительно был похож, хотя танцевать ему там было категорически негде. Да и зачем? На весь спектакль у Меньшикова был один крупный план — в его глазах отражался и сверкал бенгальский огонь легендарных триумфов, свет гениальных озарений и порывов, пламя чужой страсти и тьма подступающего безумия.
Я до сих пор не понимаю, что играл тогда Меньшиков, какой текст произносил, выхваченный лучом прожектора. Но ощущение неповторимости театрального мгновения, вобравшего в себя всю красоту и невыносимость бытия, всю трагичность и кратковременность нашей бренной жизни — все это дано было нам увидеть и пережить, когда Меньшиков играл N.
А потом он взял и… взлетел. Это не фигурально, а буквально так. В тексте пьесы было что-то про прыжок Нижинского, про его знаменитые «зависания» в воздухе, которые так восхищали и одновременно пугали современников. А тут вдруг на наших глазах Олег ласточкой взлетал над сценой и исчезал в окне. Так что в задних рядах даже не очень понимали: что произошло, куда делся артист? Смятение в зале было такое, будто у нас на глазах произошел акт самосожжения или самоубийства. Первую минуту руки не слушались — аплодировать не получалось. Для начала хотелось убедиться просто, что Меньшиков жив, ну а потом уже хлопать и дарить цветы.
Спустя годы мы шли с Пашей по Остоженке, и он показал мне окно школы во внутреннем дворе, из которого выпрыгивал Олег. Тогда внизу были разложены в несколько слоев маты, и его, разумеется, страховали, чтобы ничего себе не сломал. Но все равно ощущение от пережитого шока осталось до сих пор. Меньшиков, может, потому быстро отказался играть «N», что нельзя безнаказанно приближаться к краю пропасти. Здоровый инстинкт самосохранения, которого, похоже, был начисто лишен Нижинский, отвратил Меньшикова от соблазна кидаться в бездну чужого безумия каждый вечер. Для себя он выберет другой вариант судьбы. И вряд ли стоит его за это осуждать. Но их дороги с Каплевичем вначале нулевых разойдутся. Не знаю, что там приключилось. Каких-то очевидных поводов для разрыва не было. Более того, у них был еще один совместный проект «Горе от ума», где Каплевич придумал очень традиционные декорации, пронизанные старинным духом благородного ампира. И в то же время во всей это нарочитой музейной традиционности было что-то обманчивое, какая-то прихотливая и сложная игра, которую не всегда могла поддержать простодушная режиссура Меньшикова. Может, разлад начался тогда?
— Понимаешь, Олег — это определенный человеческий тип. Я на него не обижаюсь. Он должен уходить от людей. Он — человек не длительного режима отношений. Может общаться очень точечно, по факту. Возникнет необходимость, и мы опять сойдемся. А может, и не сойдемся? Не знаю! Но для меня очень важен факт длительных отношений. Чтобы они развивались, чтобы они были постоянно вписаны в мою жизнь. А для него люди — это такие мгновенные вспышки, как блицы папарацци. Поулыбался, попозировал — и привет! Ваше время истекло. Я так не умею, не могу, хотя понимаю, как и почему это происходит, и не осуждаю никого за это ни секунды.
Спрашиваю Пашу про то, что меня по-настоящему волнует всегда. Театр такое дело, что занавес когда-нибудь должен опуститься. Рабочие разберут и унесут декорации, актеры разойдутся по другим делам и проектам. В жизни Каплевича таких финалов было много. Считай, они случаются каждый день. Я не знаю, трудно ли это или нет, жалеет ли он об этом. И все-таки что было главным? Ради чего он все это делал?
— Ради себя, — удивляется он моему вопросу. — Прежде всего только мне это доставляет удовольствие. Как говорит Рустам Хамдамов, ощущение джаггара. Это по-узбекски «печень». Меня оно не покидало и не покидает до сих пор. Если появляется возможность где-то кровь пустить или кровь дать, я туда несусь на всех парусах. Как хищник. Для меня это рецепт жизни.
— Хорошее, кстати, название для статьи — «Рецепт его жизни». Обращаю внимание, что ни молодости, ни красоты, ни чего-то там еще. А жизни!
— В разные моменты определяющими были красота, поэзия, философия. Ум, тонкость. А сейчас нет. Ощущение крови. Живое — не живое. Все это не зря. Меня абсолютно не волнует, «как наше слово отзовется». Меня волную только я сам. И еще меня волнует мой сын. Как он на это посмотрит, и не только на то, что я делаю, но вообще на нашу жизнь. Как она его формирует. Я начал подпускать его к своим делам очень близко, когда еще он был маленьким. Помню, как Сокуров приехал ставить «Бориса Годунова» в Большом, и я попросил его разрешение хотя бы в какой-нибудь форме привлечь к работе Макса. Тогда сыну было 11 лет. Мне было важно, чтобы он познакомился с человеком такого невероятного масштаба, как Сокуров. Театр не стал делом для Макса. Он выбрал другую профессию. Но театр научил его разбираться в людях. Помог понять, что такое масштаб личности. Что такое творческий человек, а что — коммерсант от искусства. Он умеет различать, что такое индустрия с техническим заданием, а где — творческий порыв. Макс бизнесмен. И все эти моменты он включает в свою работу. И вот сейчас я понимаю, что мои усилия были не напрасны.
— Каждый раз, когда хожу на Ваганьковское кладбище к папе и бабушке, всегда прохожу мимо ее памятника на могиле. Она там молодая, шикарная, с мраморными плечами и локонами.
— Ну вот видишь, только на кладбище, когда мимо идешь в лейку воды налить. Но ведь не чаще же?
— Не чаще. Но, кроме Гоголевой, есть еще Элеонора Дузе, Айседора Дункан, Алиса Коонен, Мария Бабанова. Эти-то имена-то мы помним. Их легенды живы. Про них даже сериалы иногда снимают.
— Перестань. Все придумано. Кстати, я ничего против не имею. Я-то как раз за легенду. Важно, чтобы ты или кто-то за тебя все талантливо сочинил. Ведь никто правды не хочет. Все хватаются за соломинку прекрасной лжи. А дальше радостно передают эту ложь из уст в уста, несут легенду в массы, и так от нее сами торчат, что любо-дорого. Тут уже неважно, большой был артист или небольшой. Важна магическая аура, его притягивающая сущность. Легенда!
Начинаем перебирать, кто в сотворении собственного мифа преуспел лучше всего. Вспоминаем и Макса Суханова, и Настю Вертинскую, и Игоря Миркурбанова. Сходимся оба, что равных нет Алле Сергеевне Демидовой. Поразительно, что она из того же круга светил, что Смоктуновский, Эфрос, Любимов, Высоцкий. Но при этом остается интересной и сегодня. Почему это происходит? У Паши тут своя теория, что это предначертано свыше и всегда на очень определенный срок.
— Ты знаешь, что Алла мне тут сказала?
— «Я жила неправильно. Уходила всегда от скандалов». Только теперь она понимает, что жить надо по Дягилеву — между триумфом и скандалом. Ну я ее успокоил. «Не обольщайтесь, Алла Сергеевна, — сказал я ей. — Вы спровоцировали самый большой скандал в истории российского театра последних двух десятилетий, и в нем участвуете на постоянной основе». Кто из Ростова призвал в Москву Кирилла Серебренникова? С кем он сделал свою первую работу на телевидении? С кем поставил свой замечательный спектакль «Ахматова. Поэма без героя» в «Гоголь-центре»? Алла ведь и свою первую «Золотую маску» за него получила.
Паша любит успех. И не скрывает этого. Он ревниво подсчитывает, кого сколько раз вызывали на поклоны, кого номинировали на ту же «Маску». С удовольствием цитирует наизусть восторженные строки из положительных рецензий. Отрицательные, впрочем, тоже помнит и при случае может вдарить обидчику так, что мало не покажется. Пашу боятся — его ярости, необузданного гнева, безумных глаз и зычного актерского крика. При мне он наливается яростью, как только слышит имя «Андрий Жолдак». Они, кстати, чем-то похожи. Оба крупногабаритные, южные, громкие. Какие-то безумные. Поначалу они и рванули друг к другу, безошибочно распознав друг в друге братьев по горячей крови. И все лучшие проекты Жолдака в Москве — это, конечно, Паша. Его энергия, влюбленность, готовность тратить и тратиться, чтобы довести чужой замысел до победы. А замыслы были все сложносочиненные и дорогостоящие. С лучшими столичными актерами, на трудных, плохо приспособленных площадках. Но именно там, из болотной тины, из чеховской повседневности, подернутой ряской с квакающими лягушками и крикливой Аркадиной, вдруг рванула белым вихрем их «Чайка», а позднее среди руин и пыли разрушенного филиала МХАТа буйно и мощно проросла «Федра — Золотой Колос» с грандиозной Машей Мироновой в роли античной героини. И даже невозмутимо ироничный Марк Захаров, удивленно подняв правую бровь, скажет: «А я и не знал, что у нас есть такая актриса». Впрочем, когда сама Миронова попытается привлечь Жолдака на постановку в родном театре, все двери и входы окажутся замурованными наглухо. Это ведь особое искусство — проникать в театральные хоромы, уговаривать, договариваться, подбирать нужные ключи и отмычки к наглухо запертым дверям. Этим талантом владеет только Паша Каплевич, но к этому времени они с Жолдаком успели рассориться вдрызг. Почему? Из-за чего? За давностью времени нет смысла выяснять. К тому же театр — это не то место, где стоит искать справедливости. Но я все же спрошу Пашу, не обидно ли ему, что лавры достаются другим.
— Да нет, не обидно. Я-то знаю, что внес в эти проекты. Знаю, сколько там в них от меня. И те, кто меня обидел или кинул, тоже это знают. Даже если и предпочли бы об этом забыть.
— А вообще откуда в тебе такая пробивная сила? И деловая предприимчивость. Ни у кого из нашего поколения ее нет, а у тебя есть?
— Мне всегда была интересна новая жизнь. Я же южный человек. Наверное, у меня это в крови и в подсознании. Туапсе — портовый город. Солнце, море, никаких шуб-пальто никто не заводил. Зачем? В одной рубашечке можно проходить весь год. Жили, как птички божьи. Сколько себя помню, все дорогу в ненасытном поиске: вначале — жвачки, потом — джинсов и западных дисков. Но преувеличивать мой талант бизнесмена тоже не надо. Мы тут с Кириллом говорили, что, наверное, это судьба. Все наши заходы на территорию больших денег завершились печально. Для серьезного успеха необходима какая-то другая степень концентрации и желания денег. А я легко к ним отношусь. Да заберите все, мне ничего не жалко. Неужели я за это барахло и бумажки буду держаться?
— А за что ты будешь держаться?
— Только за человека. За своего ребенка, за друзей. Больше ничего меня не держит.
— Тебя было много в театре 90-х годов. Постоянно шли премьеры, одна за другой. Похоже, ты решил сбавить ритм…
Павел Каплевич Фото: личный архив Павла Каплевича
— Просто я перешел на нормальный режим. У меня за спиной больше двухсот спектаклей. И здесь, и за границей. Но это была работа на износ. Теперь я делаю два-три спектакля в год. И мне вполне хватает. Недавно выпустил «Мадам Баттерфляй» в Новой опере с прекрасной Светой Касьян. Тебе обязательно ее надо послушать. Прямо новая Мария Каллас! За «Орфея» в Новосибирске нас выдвинули на «Золотую маску». Просто вокруг меня стало меньше шума. Театр теперь меньше занимает места в моей душе. Но я готовлю новый проект — опера-балет-драма «Кармен» с Ксенией Раппопорт, балериной Ольгой Смирновой и Александром Балуевым. На подходе — опера «Рабочий и колхозница», где я и продюсер, и автор либретто. И потом не стоит забывать, что пришло новое поколение, с которым я никак не соотношусь. С Кириллом мы договорились, что работать вместе не будем. Человеческие отношения дороже. Богомолов мне не интересен. К тому же у него есть свой постоянный художник. Бутусов работает с Шишкиным. Художник-сценограф не может существовать без своего режиссера. Конечно, никому не запрещается творить свой «Театр художника», но так ли он интересен? Наверное, мне бы хотелось всерьез заняться модой. И делал бы я это с удовольствием. Но в отсутствие серьезной индустрии все остается на уровне кустарного производства. Последнее время я себя уговариваю, что вот выйдет Кирилл, станет внутренне легче жить. Но это тоже иллюзия. Трудно всегда. Меня тут спросили: если вам подарить машину времени, куда бы вы на ней отправились? Твой вариант?
— Вернулся бы к себе в Туапсе, когда был маленьким, жарился бы на пляже и выпрашивал жвачку у иностранных моряков, гуляющих по набережной.
— Не угадал. Вот как на духу скажу: я бы хотел оказаться в том времени, когда «Театральное дело» будет закрыто. Меня даже волнует не то, как сейчас Кириллу. Я вижу, чувствую, что он в прицеле, сосредоточен, постоянно находится в защитной позиции. Это помогает ему быть в форме. Но потом эта ситуация закончится. И дай Бог, чтобы она закончилась наилучшим образом для него. А вот что потом? Что с ним будет?
— Тут я посмотрел по YouTube интервью с Чулпан, где она прямо сказала: «Хочу, чтобы Кирилл уехал, чтобы он смог нормально жить, работать, чтобы не оглядывался, не вздрагивал каждый раз при любом стуке в дверь, при любом звонке». Что ты по этому поводу думаешь?
— Мне будет безумно жаль нас самих, если это случится. Потому что без Кирилла это станет уже совсем другой театр.
— Вот это и остается.
Паша распахивает перед мной лэптоп, где на экране медленно оживает, будто проступая сквозь сизый туман, фреска Леонардо «Тайная вечеря». Вначале я вижу пустой стол, потом появляются знакомые фигуры. То они проявляются отчетливо, то почти исчезают, сливаясь с фоном. Каждый новый слайд меняет окраску: пурпур, золото, охра, кобальт… Пока все не погружается в синюю тьму. Есть в этом что-то завораживающее. Будто тебе кто-то рассказывает твой давний сон о «Последней вечере». Только раньше Каплевич смешивал свои краски вручную, процарапывал ногтями поверхность бумаги, а сейчас вместе со своим помощником колдует на компьютере. Только и слышишь: «Добавь красного, притуши синеву, а здесь воздушнее, воздушнее…» Новый век, новые технологии, и все тот же одержимый Паша Каплевич, который совсем не меняется.
— Скажи, как ты относишься к Леонардо? — вдруг спрашивает он с той же детской интонацией вызова и надежды, с которой спрашивал меня когда-то о Нижинском.