песня солдатская кому на руси жить хорошо

Тошен свет,
Правды нет,
Жизнь тошна,
Боль сильна.
Пули немецкие,
Пули турецкие,
Пули французские,
Палочки русские!
Тошен свет,
Хлеба нет,
Крова нет,
Смерти нет.
Ну-тка, с редута-то с первого номеру,
Ну-тка, с Георгием — по миру, по миру!
У богатого,
У богатины,
Чуть не подняли
На рогатину.
Весь в гвоздях забор
Ощетинился,
А хозяин, вор,
Оскотинился.
Нет у бедного
Гроша медного:
«Не взыщи солдат!»
— «И не надо, брат!»
Тошен свет,
Хлеба нет,
Крова нет,
Смерти нет.
Только трёх Матрён
Да Луку с Петром
Помяну добром.
У Луки с Петром
Табачку нюхнём,
А у трёх Матрён
Провиант найдём.
У первой Матрёны
Груздочки ядрёны,
Матрёна вторая
Несёт каравая,
У третьей водицы попью из ковша:
Вода ключевая, а мера — душа!
Тошен свет,
Правды нет,
Жизнь тошна,
Боль сильна.

Служивого задёргало.
Опершись на Устиньюшку,
Он поднял ногу левую
И стал её раскачивать,
Как гирю на весу;
Проделал то же с правою,
Ругнулся:«Жизнь проклятая!» —
И вдруг на обе стал.

«Орудуй, Клим!» По-питерски
Клим дело оборудовал:
По блюдцу деревянному
Дал дяде и племяннице,
Поставил их рядком,
А сам вскочил на брёвнышко
И громко крикнул: «Слушайте!»
(Служивый не выдерживал
И часто в речь крестьянина
Вставлял словечко меткое
И в ложечки стучал.)

Колода есть дубовая
У моего двора,
Лежит давно: из младости
Колю на ней дрова,
Так та не столь изранена,
Как господин служивенький.
Взгляните: в чём душа!

Пули немецкие,
Пули турецкие,
Пули французские,
Палочки русские.

А пенциону полного
Не вышло, забракованы
Все раны старика;
Взглянул помощник лекаря,
Сказал: «Второразрядные!
По ним и пенцион».

Полного выдать не велено:
Сердце насквозь не прострелено!

(Служивый всхлипнул; в ложечки
Хотел ударить, — скорчило!
Не будь при нем Устиньюшки,
Упал бы старина.)

Солдат опять с прошением.
Вершками раны смерили
И оценили каждую
Чуть-чуть не в медный грош.
Так мерил пристав следственный
Побои на подравшихся
На рынке мужиках:
«Под правым глазом ссадина
Величиной с двугривенный,
В средине лба пробоина
В целковый. Итого:
На рубль пятнадцать с деньгою
Побоев…» Приравняем ли
К побоищу базарному
Войну под Севастополем,
Где лил солдатик кровь?

Только горами не двигали
А на редуты как прыгали!
Зайцами, белками, дикими кошками.
Там и простился я с ножками,
С адского грохоту, свисту оглох,
С русского голоду чуть не подох!

Ему бы в Питер надобно
До комитета раненых, —
Пеш до Москвы дотянется,
А дальше как? Чугунка-то
Кусаться начала!

Важная барыня! гордая барыня!
Ходит, змеёю шипит:
«Пусто вам! пусто вам! пусто вам!» —
Русской деревне кричит;
В рожу крестьянину фыркает,
Давит, увечит, кувыркает,
Скоро весь русский народ
Чище метлы подметёт.

Солдат слегка притопывал,
И слышалось, как стукалась
Сухая кость о кость,
А Клим молчал: уж двинулся
К служивому народ.
Все дали: по копеечке,
По грошу, на тарелочках
Рублишко набрался…

Источник

Кому на Руси жить хорошо (Некрасов)/Часть четвёртая. Пир на весь мир/Солдатская/ДО

Кому на Руси жить хорошо

Часть четвёртая.

Солдатская

Тошенъ свѣтъ,
Правды нѣтъ,
Жизнь тошна,
Боль сильна.
Пули немецкіе,
Пули турецкія,
Пули французскія,
Палочки русскія!
Тошенъ свѣтъ,
Хлѣба нѣтъ,
Крова нѣтъ.
Смерти нѣтъ.
Ну-тка, съ редута-то съ перваго номеру,
Ну-тка, съ Георгіемъ — по міру, по міру!
У богатаго,
У богатины,
Чуть не подняли
На рогатину.
Вѣсь въ гвоздяхъ заборъ
Ощетинился,
А хозяинъ, воръ,
Оскотинился.
Нѣтъ у бѣднаго
Гроша мѣднаго:
Не взыщи, солдатъ!»
— «И не надо, братъ!»
Тошенъ свѣтъ,
Хлѣба нѣтъ,
Крова нѣтъ,
Смерти нѣтъ.
Только трехъ Матренъ
Да Луку съ Петромъ
Помяну добромъ.
У Луки съ Петромъ
Табачку нюхнемъ,
А у трехъ Матренъ
Провіантъ найдемъ.
У первой Матрены
Груздочки ядрены.
Матрена вторая
Несетъ каравая,
У третьей водицы попью изъ ковша:
Вода ключевая, а мѣра — душа!
Тошенъ свѣтъ,
Правды нѣтъ,
Жизнь тошна,
Боль сильна.

Служиваго задергало.
Опершись на Устиньюшку,
Онъ поднялъ ногу лѣвую
И сталъ ея раскачивать,
Какъ гирю на вѣсу;
Продѣлалъ то же съ правою,
Ругнулся: «Жизнь проклятая!» —
И вдругъ на обѣ сталъ.

«Орудуй. Климъ!» По-питерски
Климъ дѣло оборудовалъ:
По блюдцу деревянному
Далъ дядѣ и племянницѣ.
Поставилъ ихъ рядкомъ,
А самъ вскочилъ на бревнышко
И громко крикнулъ: «Слушайте!»
(Служивый не выдерживалъ
И часто въ рѣчь крестьянина
Вставлялъ словечко мѣткое
И въ ложечки стучалъ.)

Колода есть дубовая
У моего двора,
Лежитъ давно: измладости
Колю на ней дрова,
Такъ та не столь изранена,
Какъ господинъ служивенькій.
Взгляните: въ чемъ душа!

Пули немецкіе,
Пули турецкія.
Пули французскія,
Палочки русскія.

А пенціону полнаго
Не вышло, забракованы
Все раны старика;
Взглянулъ помощникъ лѣкаря,
Сказалъ: «Второразрядныя!
По нимъ и пенціонъ».

Полнаго выдать не велѣно:
Сердце насквозь не прострѣлено!

(Служивый всхлипнулъ; въ ложечки
Хотѣлъ ударить, — скорчило!
Не будь при немъ Устиньюшки,
Упалъ бы старина.)

Солдатъ опять съ прошеніемъ.
Вершками раны смѣрили
И оцѣнили каждую
Чуть-чуть не въ мѣдный грошъ.
Такъ мѣрилъ приставъ слѣдственный
Побои на подравшихся
На рынкѣ мужикахъ:
«Подъ правымъ глазомъ ссадина
Величиной съ двугривенный,
Въ срединѣ лба пробоина
Въ цѣлковый. Итого:
На рубль пятнадцать съ деньгою
Побоевъ. » Приравняемъ ли
Къ побоищу базарному
Войну подъ Севастополемъ,
Гдѣ лилъ солдатикъ кровь?

Только горами не двигали,
А на редуты какъ прыгали!
Зайцами, бѣлками, дикими кошками.
Тамъ и простился я съ ножками,
Съ адскаго грохоту, свисту оглохъ,
Съ русскаго голоду чуть не подохъ!

Ему бы въ Питеръ надобно
До комитета раненыхъ, —
Пешъ до Москвы дотянется,
А дальше какъ? Чугунка-то
Кусаться начала!

Важная барыня! гордая барыня!
Ходитъ, змѣею шипитъ:
«Пусто вамъ! пусто вамъ! пусто вамъ!» —
Русской деревнѣ кричитъ;
Въ рожу крестьянину фыркаетъ,
Давитъ, увѣчитъ, кувыркаетъ,
Скоро вѣсь русскій народъ
Чище метлы подмететъ.

Солдатъ слегка притопывалъ.
И слышалось, какъ стукалась
Сухая кость-о̀-кость,
А Климъ молчалъ: ужъ двинулся
Къ служивому народъ.
Всѣ дали: по копеечкѣ,
По грошу, на тарелочкахъ
Рублишко набрался.

Если произведение является переводом, или иным производным произведением, или создано в соавторстве, то срок действия исключительного авторского права истёк для всех авторов оригинала и перевода.

Общественное достояние Общественное достояние false false

Источник

Кому на Руси жить хорошо (Некрасов)/Часть третья. Крестьянка/Глава II. Песни

Глава II.

Песни

У суда стоять —
Ломит ноженьки,
Под венцом стоять —
Голова болит,
Голова болит,
Вспоминается
Песня старая,
Песня грозная.
На широкий двор
Гости въехали,
Молоду жену
Муж домой привез,
А роденька-то
Как набросится!
Деверек ее —
Расточихою,
А золовушка —
Щеголихою,
Свекор-батюшка —
Тот медведицей,
А свекровушка —
Людоедицей,
Кто неряхою,
Кто непряхою…

Всё, что в песенке
Той певалося,
Всё со мной теперь
То и сталося!
Чай, певали вы?
Чай, вы знаете.

«Начинай, кума!
Нам подхватывать…»

Матрена
Спится мне, младенькой, дремлется,
Клонит голову на подушечку,
Свекор-батюшка по сеничкам похаживает,
Сердитый по новым погуливает.

Странники
(хором)
Стучит, гремит, стучит, гремит,
Снохе спать не дает:
Встань, встань, встань, ты — сонливая!
Встань, встань, встань, ты — дремливая!
Сонливая, дремливая, неурядливая!

Матрена
Спится мне, младенькой, дремлется,
Клонит голову на подушечку.
Свекровь-матушка по сеничкам похаживает.
Сердитая по новым погуливает.

Странники
(хором)
Стучит, гремит, стучит, гремит,
Снохе спать не дает:
Встань, встань, встань, ты — сонливая!
Встань, встань, встань, ты — дремливая!
Сонливая, дремливая, неурядливая!

— Семья была большущая,
Сварливая… попала я
С девичьей холи в ад!
В работу муж отправился,
Молчать, терпеть советовал:
Не плюй на раскаленное
Железо — зашипит!
Осталась я с золовками,
Со свекром, со свекровушкой,
Любить — голубить некому,
А есть кому журить!
На старшую золовушку,
На Марфу богомольную,
Работай, как раба;
За свекором приглядывай,
Сплошаешь — у кабатчика
Пропажу выкупай.
И встань и сядь с приметою,
Не то свекровь обидится;
А где их все-то знать?
Приметы есть хорошие,
А есть и бедокурные.
Случилось так: свекровь
Надула в уши свекору,
Что рожь добрее родится
Из краденых семян.
Поехал ночью Тихоныч,
Поймали, — полумертвого
Подкинули в сарай…

Как велено, так сделано:
Ходила с гневом на сердце,
А лишнего не молвила
Словечка никому,
Зимой пришел Филиппушка,
Привез платочек шелковый
Да прокатил на саночках
В Екатеринин день, [1]
И горя словно не было!
Запела, как певала я
В родительском дому.
Мы были однолеточки,
Не трогай нас — нам весело,
Всегда у нас лады.
То правда, что и мужа-то
Такого, как Филиппушка,
Со свечкой поискать…»

«Уж будто не колачивал?»

Замялась Тимофеевна:
— Раз только, — тихим голосом
Промолвила она.

«За что?» — спросили странники.

— Уж будто вы не знаете,
Как ссоры деревенские
Выходят? К муженьку
Сестра гостить приехала,
У ней коты разбилися.
«Дай башмаки Оленушке,
Жена!» — сказал Филипп.
А я не вдруг ответила.
Корчагу подымала я,
Такая тяга: вымолвить
Я слова не могла.
Филипп Ильич прогневался,
Пождал, пока поставила
Корчагу на шесток,
Да хлоп меня в висок!
«Ну, благо ты приехала,
И так походишь!» — молвила
Другая, незамужняя
Филиппова сестра.

Филипп подбавил женушке.
«Давненько не видались мы,
А знать бы — так не ехать бы!» —
Сказала тут свекровь.

Еще подбавил Филюшка…
И все тут! Не годилось бы
Жене побои мужнины
Считать; да уж сказала я:
Не скрою ничего! —

«Ну, женщины! с такими-то
Змеями подколодными
И мертвый плеть возьмет!»

Хозяйка не ответила.
Крестьяне, ради случаю,
По новой чарке выпили
И хором песню грянули
Про шелковую плеточку.
Про мужнину родню.

Мой постылый муж
Подымается:
За шелкову плеть
Принимается.

Хор
Плетка свистнула,
Кровь пробрызнула…
Ах! лели! лели!
Кровь пробрызнула…

Свекру-батюшке
Поклонилася:
Свекор-батюшка,
Отними меня
От лиха мужа,
Змея лютого!
Свекор-батюшка
Велит больше бить,
Велит кровь пролить…

Хор
Плетка свистнула,
Кровь пробрызнула…
Ах! лели! лели!
Кровь пробрызнула…

Свекровь-матушке
Поклонилася:
Свекровь-матушка.
Отними меня
От лиха мужа,
Змея лютого!
Свекровь-матушка
Велит больше бить,
Велит кровь пролить…

Хор
Плетка свистнула,
Кровь пробрызнула…
Ах! лели! лели!
Кровь пробрызнула.

— Филипп на Благовещенье
Ушел, а на Казанскую
Я сына родила.
Как писаный был Демушка!
Краса взята у солнышка,
У снегу белизна,
У маку губы алые,
Бровь черная у соболя,
У соболя сибирского,
У сокола глаза!
Весь гнев с души красавец мой
Согнал улыбкой ангельской,
Как солнышко весеннее
Сгоняет снег с полей…
Не стала я тревожиться,
Что ни велят — работаю,
Как ни бранят — молчу.

Да тут беда подсунулась:
Абрам Гордеич Ситников,
Господский управляющий,
Стал крепко докучать:
«Ты писаная кралечка,
Ты наливная ягодка…»
— Отстань, бесстыдник! ягодка,
Да бору не того! —
Укланяла золовушку,
Сама нейду на барщину,
Так в избу прикатит!
В сарае, в риге спрячуся —
Свекровь оттуда вытащит:
«Эй, не шути с огнем!
— Гони его, родимая,
По шее! — «А не хочешь ты
Солдаткой быть?» Я к дедушке:
«Что делать? Научи!»

Из всей семейки мужниной
Один Савелий, дедушка,
Родитель свекра-батюшки,
Жалел меня… Рассказывать
Про деда, молодцы? —

«Вали всю подноготную!
Накинем по два снопика», —
Сказали мужики.

— Ну то-то! речь особая.
Грех промолчать про дедушку.
Счастливец тоже был…