Я тоже хочу так рассказ
Кромешная усталость — нерв нулевых: путешествие по «Я тоже хочу» Алексея Балабанова
«Балабановский» блок постсоветского проекта «Пролегомены» (куратор — Елена Стишова) близится к финалу. О фильме «Я тоже хочу» — прощании и завещании режиссера — пронзительный и довольно личный текст в октябрьском номере ИК за 2012 год написала редактор журнала Зара Абдуллаева.
Алексей Балабанов впал в высокую простоту. «Я тоже хочу» — реалистическая сказка про надежду на счастливый конец без хеппи-энда шести персонажей. Новаторский жанр. Эта сказка должна быть названа ересью. Ее мечтает достичь каждый настоящий художник, включая прирожденных режиссеров. Удается не всем. Ровно так же не всех забирает в этом фильме колокольня, оставляя страждущих счастья — счастливой смерти (или жизни после смерти) умирать на снежной земле, в ледниковой эпохе. Неподалеку от еще теплого Питера.
Жанр или стиль этого фильма Балабанов называет «фантастическим реализмом» без всякого привета Федору Михайловичу. Просто, совсем просто, герои — Бандит, Музыкант, Матвей и его отец собираются в путь к колокольне счастья, откуда никто еще не возвратился, но куда все будто бы мечтают попасть.
Поди туда, знаю куда. Возьми то, знаю что.
Вот Музыкант (неподражаемый Олег Гаркуша) дает водителю Бандиту диск. Тот спрашивает, его ли музыка. «Да какая разница», — едва раздраженно, отмахиваясь, отвечает Музыкант. Бытовая реплика остается бытовой. Но еще она сигналит о разнице самого разного толка, которая, конечно, важна, но в какой-то момент, пока финал (жизни) не наступил, несерьезна.
Переход, обозначенный блокпостом, с проселочной дороги с еще клейкими листочками в студеную зиму, на первый взгляд, фантастический. Но при этом такая условность подана или воспринимается отнюдь не фантастически. Просто без такого простейшего сдвига немыслима обыденная, вся в невидимых складках реальность. Ее Балабанов и Александр Симонов снимают так гармонично, что диву даешься. Диво — в этой буквальности, и чудеса тоже в ней.
Тут мурашки бегают по спине не только от сюжета — поехали за счастьем, за смертью, — но от режиссуры, не в формальном, разумеется, смысле слова. И от того, что пленяет — берет в плен — в этом фильме невозможное и реальное сочетание свойств, особенностей. Сила и бессилие героев, глубокая усталость и все-таки надежда на счастливый конец. В самом прямом смысле слова. Конец жизни.
Пронзительная мягкость: так Питер никто не снимал. Разве что Балабанов в черно-белых «Счастливых днях», но совсем иначе. И тоже вполне неожиданно и узнаваемо — вот же в чем дело. Тревожный, с тайными щелями, проходами, цирковыми антре Питер «Счастливых дней», в которых безымянного героя называли то Борей, то Сергеем Сергеевичем, а он разрезал шагом ледяную Неву, трусил по безлюдной улице за скрипучим трамваем, путался, мучился, ерничал под вагнеровского «Летучего голландца».
Мертвый город Петербург душил укоряющим низким голосом графини из «Пиковой дамы» людей и уродов (в фильме про них). Теперь этот город, знакомый до слез, населенный, если вкратце, людьми и уродами, озвучен песнями Леонида Федорова. Музыкой, чувствительной к безысходке, но эту безысходность вроде бы преодолевшей, на нее наплевавшей. Или с ней примирившейся.
Так в нашем кино не существуют актеры — тут непрофессионалы: Александр Мосин, Юрий Матвеев, Алиса Шитикова, Петя Балабанов. А вот шоумен из «АукцЫона» Олег Гаркуша гениально сыграл, будучи клоуном, драматическую роль. История такие случаи знает. Но тут — собственная уникальность.
«Жмурки», комедия масок, была прощанием с 90-ми годами, временем возбудимости и апатии, а не только бандюганов в красных пиджаках. «Я тоже хочу» транслирует образ нулевых с их надеждой на чудо, с их верой, навязанной телепугалками, в конец света, с их усталостью, деградацией и желанием счастья в тот самый момент, когда нету возможности или больше сил жить. Или когда все достало.
Кромешная усталость — нерв нулевых.
А теперь можно и поподробнее.
После того как Бандит расправился с четверкой «друзей», мы попадаем в бар, где по телеку вещает молодой предсказатель: есть, мол, планета, на ней — вода и жизнь, а еще там есть счастье. Криминальный жанр сменился научной или квазинаучной фантастикой, а обернулись эти заставки в роад-муви. Музыкант вышел из бара, зашагал по Васильевскому с гитарой на спине, в кожаных штанах, куртке и с веничком в сумке. Сутулый, высокий красивый человек; нездешний и все-таки питерский. Глаз не оторвать. За кадром звучало «Сын ушел на войну. », а в кадре шел Гаркуша по набережной. Благородный то ли вырожденец, то ли интеллигент-пария, которого нельзя унизить, оскорбить. Разве только если сам он себя так будет неволить. Зашел в аптеку, купил пихтового масла, потом в церковь, купил свечку, помолился дать ему разум и душевный покой принять то, что не в силах он изменить; а потом — в баню. Там Бандит пил пиво, ел воблу. «Ты чего такой мрачный?» «Жизнь», — раздумчиво ответил Музыкант, не окончивший философского факультета, и как-то все про него стало ясно без слов. «Какая у тебя жизнь, доходяга?» Рассказал Бандит, как завалил четырех негодяев, — мы эту сцену видали, — как потом причастился, а теперь очищается в баньке. Если уж пристало, как хочется Балабанову, говорить о фантастическом реализме, то явился воочию такой фантазм не на переходе из мягкой осени в зимний пейзаж, а тут, в бане, в рассказе, мизансцене, образе Бандита.
У Музыканта как бы замедленная реакция, а на самом деле отрешенный он или сосредоточенный. Вопросы задает, услыхав что-то, чего хотел бы понять, через паузу, не сразу. Вот спросил, зачем Бандит про убитых ему рассказал, но убийца пренебрег вопросом. В этой тонкости, придуманной Гаркушей и режиссером, сердцевина обаяния этого по-детски целомудренного и вместе с тем пожившего, потертого персонажа.
Поведав о классной вобле — пропуске, возможно, на колокольню счастья, ребята сели в джип. Долгие проезды по Питеру, пока собиралась «похоронная процессия» за счастьем, преисполнены щемящего идиотизма и пронзительного неуюта. Может быть, даже кротости, в которой не заподозришь никого из этих молодых, старых, пьяных или с упругой походкой страждущих. А между тем от такого ощущения деться некуда.
Прежде чем доехать до больницы, откуда Бандит должен вызволить Матвея, которого жена засадила принудительно лечиться от алкоголизма, Музыкант размышляет: «Это что-то наподобие Чернобыля?» Потом решив, что Бандит гонит чушь, но, махнув разом рукой на все возможные версии, ибо «какая разница?», отдался моменту. Расслабился.
Бандит вытащил ксиву ментовского майора, вызволил, ударив по башке доктора с охранником, и забрал Матвея. Купив недолеченному братану водки, они поехали за теплыми вещами и за папой Матвея, который за весь фильм произнес (две реплики в одно слово) затухающим — предсмертным и зовущим голосом: «Юра».
Подъезд дома, длинный, извилистый, как питерский двор, лифт, проходы, ожидания, проезды в молчании или под музыку Леонида Федорова, оттягивающую мир, планету этих людей и других наших современников, с которыми им не сойтись или с которыми они разошлись или не встретились, — удел военно-полевого похода за счастьем/за смертью этих покорно упертых разноперых попутчиков.
Матвей гонит байку про разбитую краном палатку «хачика», отвечая за ксенофобскую отзывчивость/реактивность статусного населения алкоголиков. Бандит удивлен только тем, что тот на кране «умеет». В ответ получает, что Матвей в армии танкистом был. Тут — некстати и поддерживая беседу — подает голос «коверный», клоун-трагик Музыкант. Он вставляет реплику, что в армии радистом был. «И чего?» — надеется на продолжение сюжета Бандит. И — гениальный ответ: «Ничего». Или — пробел, тишина смущающая, как улыбка невинного тут персонажа, «безразницы».
Едут, бухают из горла, байки травят. На дороге дева. Подбирают. «Куда тебе?» — «А мне все равно». О, эта нестерпимая буквальность совсем безнадежного «все равно». Ее жалостливый рассказ о себе и болящей маме. Жесткий и совсем простодушный рассказик Бандита о том, как он пидоров — или ему они привиделись — пришил. Тут ответ держит уже низовая, темная, веселая — наглая сила, которой гордится Бандит с ксивой майора.
Любу выгрузили, объяснив, что женщин не берут, только голых. Шутка. Однако Любе, охотнице за счастьем, не до шуток. Она разделась и побежала по снегу мимо разрушенных домов, храмов, пустырей и трупов на голой земле. Петя, тот из телевизора, что вещал про планету, встретился на дороге. Подвезли и его. Он, как положено вещуну из сказки, поведал, кого возьмут, кто не пойдет, а кто не дойдет.
Долго ехали парни и старик, отец алкоголика. Долго бежала Люба. Свечерело. Надели теплые вещи. Развели костерок. В пустом магазине нашли водку плохую. Но выбора нет. Появилась обмороженная Люба. Надели ей пальто, всунули ноги в ботинки, снятые с трупа. («Извини, братан, тебе уже не надо».) Поговорили, повспоминали, как Бандит одного должника упокоил в морге клофелином и тот наутро все отдал. А Музыкант, надев очки, распаковав гитару, заголосил неожиданно надрывно, распетушившись. И вроде мимо своего темперамента Чужого тут или случайного пришельца. Заголосил он про то, как стоял на углу двух главных улиц практически в полночь, как мысли за ним тянулись, как к нему подошли мужчины, как увидел в их глазах страх, как понял, что это было похмелье, как дал денег, как один из несчастных поцеловал ему руки.
Знаменитое «Похмелье» Олега Гаркуши врезано в этот фильм на память о нем, Другом. Но после этого номера Балабанов врубает короткую исповедь молчавшего всю дорогу артиста о том, как устал он: гастроли, пиво, бабы. В беседу у костерка вступает Юра (Матвей), алкоголик, доверяющий братанам свою образованность про развитие цивилизации и деградацию человечества. А вот и Люба появилась, сказав, что дедушка умер.
Трое из машины отправились к колокольне. А Юра остался копать могилу в ледяной земле. Светало. Впереди — колокольня. В нее вошла Люба, испарилась облачком ввысь. Музыкант вошел, испарился туда же. Вошел Бандит, вышел. В воздухе гудит шум, слышится эхо вроде бы взрывов. У колокольни сидит Балабанов. На вопрос «ты кто?» отвечает прямо: режиссер, член Европейской киноакадемии. Одинокий водитель знакомится: «А я просто бандит». Тут они обменялись общим желанием счастья и направились в церковь. Там жарко горели свечи, но было зябко. Вернулись назад. Балабанов рассказал, как школьником нашел под Челябинском мертвое озеро черного цвета. Дал и себе эпизод-воспоминание. И, чуть подумав, упал. Рядом остался портфель. Настоящий, с которым он по Питеру ходит, в котором компьютер. Бандит повертелся, покрутился, поорал «я тоже хочу» — и тоже упал.
«Кочегар» был расчислен, как математическая формула, во всей немыслимой красоте, ритме, поэзии. Абстрактной и чувственной. Внутри, за пределами той поэзии/математики, кипела, жарилась в огне, стыла на морозном воздухе античная трагедия рока.
Буквальность фильма «Я тоже хочу» в фантастическом достоинстве инфантильных или зрелых — реальных без прикрас персонажей. И в художественной ереси Балабанова.
Пришлось недавно услышать: ай, Балабанов, сукин сын, на паперти себя изобразил. То есть поступил моветонно. А я думаю: хорошо сделал. Он себя не отделил от каких-никаких людей и уложил на экране рядом с ними.
Помню, как задело и врезалось в память замечание Сергея Довлатова: «Л. Я. Гинзбург пишет: «Надо быть как все». И даже настаивает: «Быть как все. » Мне кажется, это и есть гордыня. Мы и есть как все. Самое удивительное, что и Толстой был как все » Цитата из записных книжек писателя, включена в «Соло на IBM».
Я тоже хочу так рассказ
Христианские рассказы для детей
Я тоже хочу на небо!
Оглавление
Иисус, я тоже хочу на небо!
День склонился к вечеру. Заходящее солнце еще играло на кромках облаков, а со стороны леса уже поползли сумерки. Во дворе большого одноэтажного дома, что стоял недалеко от леса, стало тихо. Семья собралась на вечернюю молитву. Дети сидели на скамейке у крыльца и, глядя на позолоченные облака, внимательно слушали папу.
А он очень серьезно говорил:
Потом перед учениками предстали два Ангела и сказали, что Иисус придет на землю еще раз, и придет таким же образом, как и ушел.
Рассматривая догорающий закат и быстро темнеющие облака, дети представляли, как Иисус возносился на небо, к Своему Отцу. А папа между тем продолжал:
— Запомните, дети, Христос придет на землю второй раз для того, чтобы взять на небо тех, кто любит Его и ждет.
«Меня тоже Иисус возьмет на небо»,- подумал Петя, глядя на первую, мерцающую над лесом звездочку.
— Это будет уже скоро, и нам надо быть готовыми к встрече,- закончил папа и пригласил к молитве.
Стемнело. Лес дохнул прохладой, напоминая, что приближается ночь. Папа с мамой и дети благодарили Бога за прожитый день, за тихий вечер и просили Его подготовить их к восхищению, потому что они любят Иисуса и хотят жить с Ним на небе.
Петю никогда не покидала уверенность, что Иисус возьмет его на небо. В самом деле, у него на. первый взгляд все было в порядке: он верующий, и в школе учится хорошо, и ведет себя лучше, чем другие.
Неизвестно, как долго жил бы Петя с таким высоким мнением о себе, если бы не один случай.
В одно воскресенье, на утреннем богослужении, покаялся Петин лучший друг. Он молился со слезами и просил у Бога прощения.
Он не заметил, как подошел к калитке своего дома и вошел во двор. Непривычная тишина поразила его. Где же малыши? В песочнице никого не было.
Петя взбежал на крыльцо, рывком открыл дверь и крикнул:
Никто не ответил ему. Где-то на задворках прокукарекал петух, закудахтали куры.
Забежав в самую чащу, Петя отчаянно закричал:
— Иисус! Я тоже хочу на небо!
Петя бежал все дальше и дальше, то и дело повторяя:
— Иисус! Я тоже хочу на небо! Иисус! Я тоже хочу на небо.
Горячие слезы текли по его щекам. Отчаянно колотилось сердце, а он бежал по лесу, не глядя под ноги. Между верхушками деревьев проглядывало голубое небо с красивыми пышными облаками, а откуда-то издалека, то спереди, то сбоку отзывалось эхо:
Я тоже хочу…
Бойтесь своих желаний…
..Мне приносит на дом допинг ангел-доппельгангер… (с).
В одном небольшом и малоизвестном городе N. жил человек.
Он был высокий и худощявый, с темными волосами и голубыми глазами, которые холодно глядели из-под густых тяжелых бровей. Его лоб был испещрен глубокими продольными морщинами. В юности, когда он открывал для себя, механизм функционирования мира в котором он живет, знакомился с людьми, их чувствами и отношением друг к другу, он часто и порой очень сильно удивлялся, когда его взгляды и мировоззрение отличались от преобладающих взглядов большинства других людей. Его добродушие и открытость неумолимо уменьшались с каждой новой появившейся морщиной. И чем глубже становились эти морщины, тем большее ожесточение и безразличие ко всему окружающему овладевало господином по имени Д.
Он шел по улице, погруженный в свои мысли. Проливной дождь намочил его пальто, вода струилась с полей его шляпы, но Д. продолжал идти, не желая остановиться и переждать непогоду. Его абсолютно не занимало, все что происходило вокруг. Этот темный город, с его яркими ночными вывесками, затхлым воздухом и гнилыми людьми, совершенно не интересовал Д. Порывы ветра швыряли в него мелкий дорожный мусор из подворотен и намокшие обрывки газет. Один из таких обрывков зацепился за каблук Д., но он неудостоил его даже взгялядом, продолжая шагать дальше с облепленным ботинком.
Д. шел в один из местных баров. Он сам до конца не понимал зачем идет туда. Обычно его вечер заканчивался в маленькой комнате, которую он снимал в старом трёхэтажном доме на пересечении двух крупных улиц, где постоянно собиралась прогрессивная молодежь. Он закрывал окна занавесками и засыпал под громкие пьяные разговоры и пошлый смех. Д. уже давно к этому привык и воспринимал эти неудобства, как должное. Иногда даже слышал интересные для себя новости. Но сегодня его обуяло необычное чувство. Чувство, что ему куда-то срочно необходимо идти.
Он быстро оделся и, несмотря на бушевавшую грозу, вышел на улицу. Д. шел по наитию, он не знал, в каком месте должен был оказаться, до тех пор пока возле дороги на одном из пешеходных переходов не увидел старый билборд. На этом билборде, когда-то красовался плакат с ярким изображением и каким-то рекламным слоганом, но со временем, плакат истрепался, стал невзрачным и почти нечитаемым. На билборде оставались различимы всего несколько слов: тоже, я, теплый, хочу, разговор… Причем слова: теплый и разговор, отчетливее всего были напечатаны ярко-зелеными буквами, сразу бросающимися в глаза.
Д. на мгновение остановился, присмотрелся к билборду и вдруг, совершенно точно понял, что ему нужно в один из баров этого города. Бар, в котором последний раз он был очень давно. Он не помнил ни его названия, ни адреса, где он находится, но помнил, что там состоялся некий разговор, который оставил в его воспоминаниях теплый след. Эта параллель с билбордом и этими словами ввела Д. в угрюмую задумчивость, которая разрасталась тем больше, чем больше он пытался припомнить с кем и о чем в том баре говорил.
Дорога сама вывела Д. к этому бару. Он сразу узнал тяжелую дубовую входную дверь. Он зашел внутрь, огляделся. В тусклом свете Д. различил пустой стол возле дальней стены и решил, что сядет именно там. Он снял свои пальто и шляпу, повесил их на вешалку и проследовал к примеченному столу. Только сейчас Д. заметил, что кроме него, внутри помещения никого не было. Хотя пространство бара было затянуто сигаретным дымом, на столах стояли кружки с пивом, закуски, несколько откупоренных бутылок вина, бокалы, тарелки, надкусанный хлеб, начатая партия за бильярдным столом и прочее. Все это не оставляло сомнений, что в баре только что было довольно много людей, которые проводили свой свободный досуговый вечер.
Д. прошелся по зале. Старые половицы чуть скрипели под его ботинками. Он остановился возле бильярдного стола и взял один из цветных шаров в руку. Д. несколько раз подкинул его в воздух, после чего резким движением положил шар обратно на зеленую гладь сукна. Д. потер подбородок и порывисто скрестил руки за спиной, затем наклонился, чтобы рассмотреть другие шары. Все цифры на них отсутствовали. Д. заглянул за стойку, приоткрыл двери в кухню, но и там никого не обнаружил. Тогда он невозмутимо взял бутылку красного сухого вина из бара, бокал с подноса, возле посудомоечной машины, тарелку с ломтиками сыра, стоявшую на одном из уже сервированных столов и вернулся к ранее примеченному небольшому столику возле стены.
Д. налил вино в бокал и сделал несколько глотков. Откинувшись на спинку стула, он разглядывал старинный подсвечник на столе, возле окна на другом конце бара и нервно ощупывал пуговицы на рукаве своей черной рубахи. Ему казалось, что этот подсвечник должен находиться в самом центре залы, и определенно символизировать собой некое место притяжения, нулевую точку отсчета. И неважно какого именно отсчета. Просто центр пространства. Эта мысль возникла в голове Д. также быстро, как и улетучилась. Но каждый раз, когда его взгляд падал на этот подсвечник мысль вновь к нему возвращалась. Д. все интенсивнее прикладывался к бокалу с вином и съел уже почти весь сыр, но сам себе приказал не трогаться с места. Он чего-то ждал.
Чтобы отогнать мрачные и загадочные мысли, Д. по привычке попытался отвлечься давним проверенным способом, который всегда помогал ему погрузиться в другой мир. Д. вновь вспомнил о своей навязчивой мечте, которая вот уже несколько лет не давала ему спокойно спать. Он очень давно хотел оказаться в одно старом и красивом городе П. Этот город олицетворялся у Д. с цветами, которые более всего были ему симпатичны – красным и желтым. У этого города даже флаг был этих цветов. Родом из этого города был один из любимых писателей Д. Далекий и яркий город П., в котором шпили черных башен, ведущие к истокам истории, способны иглами впиваться в сердце и оставлять там глубокие раны. К слову, Д. очень любил историю. Он считал, что в ней сокрыты некие тайны, которые должны определять человеческую жизнь.
И вот, он каждую ночь, представлял себе, как наконец окажется там, в городе своей мечты, как пройдет по узким мощенным улочкам и прочувствует всем нутром ту самую фундаментальную историю, как вдохнет в себя запахи другого мира, но очередное новое утро вытаскивало его на поверхность будничной жизни и рушило его мечтания, как волны рушат замки на песке. В этот город он не мог попасть, точнее не мог попасть один, и на то у него были свои причины.
Д., погруженный в мысли о своем городе «моста в бесконечность», как он сам любил его называть, неожиданно вздрогнул при звуке зазвонившего колокольчика на входной двери в бар.
Внутрь зашел невысокий мужчина в черной куртке и джинсах. Он быстро осмотрелся и направился к столу, за которым сидел Д.
– Добрый вечер. – представился незнакомец и протянул руку. – Меня зовут М. Не подскажите, а что бар уже закрыт?
Д. пожал протянутую руку М. – Да вроде бы нет. Я тут сижу уже некоторое время, но никто не появлялся. Поэтому с точностью ответить на ваш вопрос я не могу.
– Что ж. – М. еще раз осмотрел помещение бара. – Меня вполне устраивает здешняя обстановка. Вы не будете возражать, если я составлю вам компанию?
– Нет. Присоединяйтесь. – коротко ответил Д. Ему смутно казалось, что он знает М. или, по карйней мере, где-то уже его видел. Он наблюдал за тем, как тот раздевается и вешает куртку на вешалку рядом с пальто Д. Внезапно Д. уловил в его движениях что-то такое, от чего его пробрал внутренний колкий страх. Он пристально всматривался в лицо М., но никак не мог понять почему ему вдруг стало не по себе. Он не чувствовал в нем угрозы или агрессии, но решил не расслабляться и быть готовым к любому фортелю от незнакомца.
– Я смотрю вы решили скрасить свой вечер вином? А я, пожалуй возьму, что-нибудь покрепче. – М. направился к барной стойке.
– In vino veritas – «истина в вине», как сказал Гай Плиний Секунд в своей работе «Естественная история». – Д. отсалютовал своим бокалом М.
– Вы значит знаток истории? – поинтересовался М. и приветливо улыбнулся. – В таком случае, я пологаю, что вам известна полная формулировка Плиния – In vino veritas multum mergitur. «В вине истина не раз тонула». Вроде бы так звучит?
Д. был приятно удивлен познаниями незнакомца. – Прошу прощения М., я совсем забыл представиться. Меня зовут Д.
– Еще раз, очень приятно. – М. кивнул. – Предпочитаю хороший коньяк. Эстетики в этом, конечно меньше, но спится гораздо крепче и спокойнее.
– Что вас сюда привело? – спросил Д.
– «Тебя». – уточнил М. – Разница в возрасте у нас почти отсутствует, судя по твоему внешнему виду, поэтому обойдемся без лишней официальности. Что меня сюда привело? Очень хороший вопрос. Пожалуй, что я и сам не знаю.
– Неужели? – удивился Д. – И я. Я так же не понимаю, какая причина или, может быть, сила меня сюда привела… Хотя, я шел в место…
– … от которого остались теплые воспоминания? Ведь так? – продолжил М., с широко раскрытыми глазами смотря на Д.
– Да. – подтвердил Д. – Похоже на то.
– Но может ли быть такое совпадение сразу у двух людей?
– Я не знаю. – ответил Д.
Они не надолго замолчали. Д. допил вино и снова заговорил.
– У меня вот есть одна мечта. Навряд ли это будет тебе интересно. Просто хочется кому-нибудь выговориться. Раз наши дороги сегодня пересеклись в этом месте. Я очень хочу побывать в одном городе. Он называется П. Я много о нем читал, много слышал. Это прекрасное место. Вот не понимаю, почему так сложно там оказаться? Взять все бросить и уехать. Я не везучий наверное. Или просто мне все нравится здесь… Я не знаю.
– Почему же ты не можешь побывать в том городе? Можно заработать и скопить денег. Обождешь немного. И вот она, твоя мечта уже осуществилась. Не так сложно, а? – М. пожал плечами.
– Если бы все было так просто. Видишь ли, я не могу поехать туда… один. Накопить можно всегда, в этом ты прав. Но не деньги главная проблема.
– Так поезжай не один. – М. уже выпил пару рюмок коньяка и заметно расслабился. – Накопил денег, взял кого-нибудь с собой и вперёд!
– Нет, тут всё сложнее. – Д. задумчиво уставился на подсвечник.
– Тогда я тебя не понимаю. – М. почесал затылок и тоже принялся разглядывать подсвечник.
– Мне чего-то не хватает. Чего-то в чем будет заключаться счастье моего посещения города П.
– Я тоже хочу… Счастья… Хотя не знаю, то ли это слово? Счастье… – М. продолжал смотреть на подсвечник и выпил еще одну рюмку.
Д. пристально уставился на М.
После того, как он произнес: «Я тоже хочу.» – Д. снова почувствовал неприятный холодок, в то же время этот человек по прежнему казался ему смутно знакомым, но как-будто вымытым из памяти. Его поведение, его речь, как бы пытались на что-то указать, но Д. сейчас думал о билборде и куске газеты со словами: «Я тоже хочу».
– Д., тебе не кажется, что вон тот подсвечник стоит совершенно не на своем месте? – М. поднялся со стула и направился к столу на котором этот подсвечник стоял.
– Да, я тоже так подумал, но куда его переставить? Да и зачем? – Д. специально не стал говорить о том, что он сам видит его только в центре бара, чтобы посмотреть за действиями М.
М. в свою очередь отодвинул шторки и посмотрел сквозь окно на улицу. Дождь продолжал барабанить в стекло и толком не давал ничего расмотреть. М. взял подсвечник в руку, походил с ним немного из стороны в сторону, бормоча что-то себе под нос, поставил его обратно на стол и обратился к Д.
– Нам надо сдвинуть столы.
– Зачем? – удивился Д. – Вдруг кто-нибудь еще зайдет, куда люди будут садиться?
– Я не уверен, что стоит ожидать еще кого-нибудь, хотя чем черт не шутит. Ладно тогда давай поставим хотя бы несколько столов вместе прямо посередине бара. Очень хочется, чтобы этот дурацкий подсвечник оказался в самом центре помещения.
Схожесть мыслей М. с мыслями Д. последнего уже не так сильно поразила, как в первый раз, когда Д. смотрел, как М. вешает одежду на вешалку. Сейчас он отметил это, как бы автоматически, как само собой разумеющееся.
Д. поднялся и помог М. соеденить вместе четыре стола, предварительно убрав с них остатки трапезы, исчезнувших посетителей (в чем Д. ни сколько не сомневался). Как только все было сделано, М. поставил подсвечник на середину получившегося большого стола, а Д. зажёг свечи, своей зажигалкой. Свечей оказалось пять. Д. не курил, но зажигалку носил с собой ровно столько сколько себя помнил. На вопрос: «зачем?», всегда отвечал: «просто так», без дополнительных разъяснительных уточнений.
– Теперь мне намного комфортнее. – М. взял себе на закуску к коньяку тарелку с овощами и маслинами, поставил стул и сел за новообразованный большой стол.
Д. немного помедлил и в свою очередь присоеденился к М.
– Раз на то пошло, то и у меня есть своя мечта. – начал М. – Я уже давно хочу снять какое-нибудь кино.
– Значит хочешь быть режиссёром? – уточнил Д.
– Не совсем. Точнее не обязательно режиссером. Актером, сценаристом, может еще кем. Для начала хочется просто почувствовать процесс создания определенной картины, определенного сюжета, несущего цель, несущего мысль. Но не ограниченную какими бы то ни было рамками, а скорее размытую, немного сглаженную, чтобы каждый зритель мог от неё отделить и забрать подходящий именно ему кусок, который как-нибудь повлиял бы на него, может быть направил.
– Почему не снимаешь?
– Я не знаю, что снимать. Я еще не нашел ту тему, которую хотел бы препарировать на камеру и подать её зрителю в доступном и полезном виде. Снимать просто ради съемок дело неблагодарное и бесполезное. И вообще для этого процесса нужна целая команда, определенные средства и навыки. Всего этого у меня нет.
– А в качестве актера? – Д. поднялся и медленно подошел к одному из столов, взял еще одну бутылку вина и вернулся на место.
– Актером не зовут, а куда ходил пробоваться, всё не те проекты, пустые, безликие. Может я не проявляю усердия и особого желания в поисках или считаю себя актером, не являясь таковым на самом деле. Иногда сценарии пишу, но все в мусорку. – М. утер салфеткой губы. – Прославиться хочется в проекте на века. В этом счастье моё, чтобы люди узнавали.
Д. молча отреагировал на заявление собеседника, хотя с некоторой стороны был не согласен с его позицией. Он давно понял, что любой спор и отстаивание своей точки зрения почти никогда ни к чему не приводит. Каждый остается при своем, ибо люди давно разучились слушать, а главное слышать друг друга. Д. продолжал изучать и присматриваться к М., как вдруг снова зазвенел колокольчик у входной двери.
Внутрь зашел бородатый человек в футболке, черных брюках и громоздких башмаках. В его руках был зонт, который со своим прямым назначением справился неважно. Бородатый незнакомец вымок, так же основательно, как пришедшие ранее Д. и М.
Он оставил зонт в углу, возле двери, отжал футболку, обтер ноги о коврик и наконец зашел.
Д. показалось, что новый гость был чересчур угрюмым, как-будто, что-то тяжелое довлело над ним. Поэтому Д. не спешил представляться, звать его к столу и вообще отвлекать чем-либо. Он просто наблюдал, так же, как наблюдал, когда в бар вошел М. Сейчас же М., казалось полностью погрузился в свои мысли и отстранился от происходящего. Он удостоил бородатого человека лишь одним коротким взглядом, после чего принялся созерцать огоньки свечей и вилкой ковырять в своей тарелке несчастный кусок помидора.
Тем временем новый гость проследовал к камину, находящемуся справа от барной стойки. Д. только сейчас заметил, что в баре есть камин. Незнакомец собрал дрова, которые находились поблизости в специальном ящике, уложил их в камин, открыл задвижку на трубе и закрыл каналы для прочистки. Д. подумал, что он явно проделывает это не в первый раз. Когда все было готово, бородатый человек никак не мог найти чем ему развести огонь, но к сидящим за столом Д. и М. подойти не решался. Тогда Д. все же поднялся и первым пошел на контакт.
Он направился к камину, возле которого незнакомец тщетно пытался отыскать спички.
– Может быть огоньку? – Д. протянул свою зажигалку бородатому гостю.
– О, да, большое спасибо. – ответил тот. Его голос был хрипловат и Д. предположил, что он простужен.
– Сейчас, минуточку. – незнакомец протянул руку в зольницу и несколько раз чиркнул зажигалкой. Бумага быстро занялась. После этого он открыл воздушную заслонку и вернул зажигалку Д.
– Сейчас будет потеплее. Еще раз, спасибо. – Незнакомец протянул Д. руку. – Меня зовут Р., прошу прощения что не представился сразу, очень замерз, к тому же болею.
– Ничего. – ответил Д. и пожал руку Р. – Вы можете сесть к нам за стол, если хотите. – Д. подошел к камину, чтобы посмотреть, на то, как начинает разгораться пламя и увидел то, каким образом Р. сложил дрова. Д. замер, но своим видом не показал удивления. Дрова лежали так, как всегда их складывал сам Д. Он еще раз посмотрел на Р. и мысленно представил его без бороды. Как и в случае с М., Р. показался ему смутно знакомым, хотя они совершенно точно никогда прежде не встречались.
– Всенепременно почту за честь, только вот выпью чего-нибудь, чтобы кровь разогнать. Вы извините меня, за такую бесцеремонность с камином. Мне бы сперва спросить разрешения. Вы же управляющий? – спросил Р.