Что может быть ближе и дороже чем родной язык основная мысль текста

Сочинение-рассуждение на тему «Родной язык»

Русский язык — богатство народа

Человек может владеть несколькими языками, в зависимости от его способностей, наклонностей и стремлений. Но отношение к родному языку всегда особенное. И это не удивительно, ведь владение родным языком всегда лучше, совершеннее, чем каким-либо другим. Его понимание происходит на подсознательном уровне.

Родной язык — это неотъемлемая часть Родины. Это детство, воспоминания о котором вызывают чувство ностальгии. Это голос родного народа и волшебный инструмент, на звуки которого отзываются тончайшие и нежнейшие струны нашей души.

Родное — значит своё, любовь к нему безусловна. Даже самый сложный с точки зрения изучения язык не воспринимается таковым, если он родной.

Различные языки достигли разной ступени развития. Некоторые из них своим волшебным звучанием заслужили мировую славу. Но с точки зрения отдельно взятого человека сила всеобщего признания уступает милому и дорогому родному языку. Ведь родной язык не только сохраняет светлые воспоминания из жизни человека и связывает его с современниками. В нём слышится голос предков, отражаются перевёрнутые страницы истории своего народа.

Именно родной язык обеспечивает прочную связь, соединяющую все поколения народа в одно великое историческое живое целое. Таким образом, язык народа — это сама жизнь.

Мы должны ценить родной русский язык — богатство, нетленное сокровище нашего народа. Вопреки всевозможным запретам и притеснениям, наши предки сохранили его, передав нам в наследство.

Что может быть ближе и дороже, чем родной язык?!

Язык — явление общественное. Поэтому отношение к родному языку — показатель здоровья общества. Общество жизнеспособно, когда оно состоит не из безликих индивидуумов, а из граждан, патриотов своей страны. В свою очередь, патриотизм начинается с отношения к своему родному языку.

Понятие родного языка выступает наряду с понятиями родного дома, материнского тепла, Родины. То есть речь воспринимается не просто как средство коммуникации и даже не только как орудие формирования мнений. Речь является одним из главных источников, оживляющих патриотические чувства. Это как рецептор духовного и эмоционального восприятия человека.

Родной язык также служит средством, с помощью которого создаётся социальный механизм наследования культуры от поколения к поколению. Иными словами, он способствует выработке национальной культурной традиции.

Язык объединяет между собой представителей определённого народа во времени и пространстве. Поэтому приобщение ребёнка к языку — это вхождение его в общество, подключение к коллективному разуму. С помощью языка родных людей происходит осознание себя как личности. Вот почему в течение всей своей жизни человек воспринимает родной язык через призму воспоминаний об отце и матери, братьях и сёстрах, воспоминаний о родном доме. Что может быть ближе и дороже, чем родной язык?!

Родной язык — душа народа

Родной язык — это характер народа, его память, история и культура. Это наследие народа, его душа.

Мы считаем, что любой человек жив, пока о нём жива память. В свою очередь, народ жив, пока люди знают родной язык. Иными словами, пока язык жив в устах народа, до тех пор жив и народ.

Именно язык связывает человека с его народом, с предыдущими поколениями, с духовным достоянием нации. Каждый народ состоялся только тогда, когда осознал себя в родном слове. Поэтому язык называют также интеллектуальным портретом народа.

Язык не просто выступает средством общения. Она создаёт культуру народа, то есть служит фактором формирования отдельной личности и нации в целом.

Язык отражается в культуре народа и через песни, легенды, предания передаётся от предков к потомкам. Она живёт в сердцах, но выходит через уста.

Наш родной язык — один из самых богатых, великих и могучих языков мира. Его звонкоголосое звучание вызывает у каждого русского человека целую гамму светлых чувств. Тут и нежность, и радость, и гордость, и преданность Родине — всё то, что составляет значение ёмкого слова «патриотизм».

Родной язык — самое ценное богатство народа. Именно поэтому его нужно беречь, уважать и изучать всю жизнь.

Почему родной язык надо хорошо знать?

Мы учим родной язык с рождения. Учим его, когда посещаем детский сад, углубляем свои знания в школе, колледже и университете. Возникает вопрос: почему надо знать и беречь родной язык? Почему это так важно?

Во-первых, язык — самое главное, универсальное средство общения между людьми. Если мы не разговариваем или в нашей речи присутствует много ошибок, это значительно усложняет процесс взаимодействия с различными членами нашего общества. Не всегда достаточно полуслова, чтобы понять другого человека.

Хорошее знание языка важно не только для ведения разговора. Деловое общение чаще всего происходит письменно, то есть на бумаге. Все основные договорённости между людьми, касающиеся прав собственности, владения и распоряжения движимым и недвижимым имуществом, заключаются в письменной форме. Поэтому очень важно быть грамотным, образованным человеком, который свободно владеет по крайней мере родным языком и не допускает досадных ошибок. В свою очередь, прочные знания создают прочную основу для развития уверенности в себе и достижения жизненного успеха.

Почему родной язык важен?

С тезиса о важности языка логично вытекает мысль о необходимости его беречь. Русский язык вобрал в себя значительную часть праславянского языкового наследия. Этот процесс продолжался и в эпоху Киевской Руси, и позже. В ходе общественно-экономического и культурно-политического развития российских земель происходило постепенное сближение отдельных регионов и консолидация проживающего в них населения. Впоследствии это завершилось образованием русской народности, а затем и нации.

В современный период русский язык продолжает активно развиваться. К сожалению, это не всегда проходит в верном направлении. Так, в настоящее время даже в высказываниях руководства нашей страны можно обнаружить много лексических и иных ошибок, услышать слова, использование которых в официально-деловой речи нежелательно. Это доказывает, что родной язык следует изучать всю жизнь.

Таким образом, каждому из нас следует постоянно работать над совершенствованием собственного уровня владения родным языком, чтобы не было стыдно как перед собой, так и перед другими.

В период глобализации и размывания границ для общения именно родной язык является идентификатором того, какого мы рода, какие у нас корни. Язык — душа народа, интеллектуальный портрет нации. Это и есть Отчизна.

Знайте, любите, уважайте и берегите родной язык — ​​наш генетический код.

Источник

Помогите задать вопросы к каждому абзацу или ко всему тексту, пожалуйста

Литературный язык, которым мы пользуемся, — это подлинно драгоценнейшее наследие, полученное нами от предшествующих поколений, драгоценнейшее, ибо оно дает нам возможность выражать свои мысли и чувства и понимать их не только у наших современников, но и у великих людей минувших времен

Может возникнуть вопрос, не лучше ли сказать: «Что может быть ближе и дороже нам, чем родной язык?» И верно, слово родной — волшебное слово, оно затрагивает сокровеннейшие стороны нашего существа, оно согревает своим интимным теплом все то, к чему прикладывается в качестве эпитета: родная страна, родной дом, родная мать, родной язык. Понятие это лежит в основе всей нашей национальной политики, которая делает Союз наш подлинно союзом братских народов. И тем не менее я сознательно не употребил этого слова, заменив его лишенным всякой эмоциональной окраски словечком наш — «наш литературный язык», — и сделал это потому, что для многих из нас русский литературный язык, быть может, и не родной язык, но язык, на котором мы причыкли думать, воспринимать чужие мысли и чувства и выражать свои, язык, общий у нас со всем коллективом граждан нашего братского Союза. Поэтому он наш, а это больше чем родной; но я не могу кратко выразить тот пафос, то тепло, которое я хотел бы придать этому понятию, так как наш литературный язык не имеет еще для этого простых готовых средств. Что же, должны ли мы отвернуться от него в силу этого? Конечно, нет, так как без него мы немы. Должны ли мы перестать любить наш литературный язык, который не всегда поспевает за дерзаниями нашей мысли? Конечно, нет, так как только любящим его, т. е. в совершенстве владеющим им, открывает он свои возможности, открывает пути, на которых можно найти выражения, вполне адекватные новым мыслям и чувствам. Его надо любить и неустанно изучать в его совершенных образцах, но вместе с тем и бороться с ним, стремясь найти новые способы выражения новых мыслей. ​

Источник

Что может быть ближе и дороже чем родной язык основная мысль текста

СОВРЕМЕННЫЙ РУССКИЙ ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЯЗЫК

Литературный язык, которым мы пользуемся, — это подлинно драгоценнейшее наследие, полученное нами от предшествующих поколений, драгоценнейшее, ибо оно дает нам возможность выражать свои мысли и чувства и понимать их не только у наших современников, но и у великих людей минувших времен.

Более пристальное рассмотрение нам показывает, что наш литературный язык часто заставляет нас отливать наши мысли в формы, им заранее заготовленные, что он иногда шаблонизирует нашу мысль; но дальше оказывается, что он же дает материал для преодоления этих форм, для движения мысли вперед. Ищущим, настойчиво добивающимся он позволяет быть творцом выражения новой мысли, он позволяет дополнять и развивать себя. Таким образом, он является и нашим отцом и нашим детищем. Что же может быть ближе и дороже нам, чем «наш литературный язык»? 1

Прежде чем я обращусь к поэту, который несравненно лучше меня выразит все эти мысли, позволю себе сделать небольшое отступление, которое как раз тоже будет некоторой иллюстрацией сказанного.

Может возникнуть вопрос, не лучше ли сказать: «Что может быть ближе и дороже нам, чем родной язык?» И верно, слово родной — волшебное слово, оно затрагивает сокровеннейшие стороны нашего существа, оно согревает своим интимным теплом все то, к чему прикладывается в качестве эпитета: родная страна, родной дом, родная мать, родной язык. Понятие это лежит в основе всей нашей национальной политики, которая делает Союз наш подлинно союзом братских народов. И тем не менее я сознательно не употребил этого слова, заменив его лишенным всякой эмоциональной окраски словечком наш — «наш литературный язык», — и сделал это потому, что для многих из нас русский литературный язык, быть может, и не родной язык, но язык, на котором мы причыкли думать, воспринимать чужие мысли и чувства и выражать свои, язык, общий у нас со всем коллективом граждан нашего братского Союза. Поэтому он наш, а это больше чем родной; но я не могу кратко выразить тот пафос, то тепло, которое я хотел бы придать этому понятию, так как наш литературный язык не имеет еще для этого простых готовых средств. Что же, должны ли мы отвернуться от него в силу этого? Конечно, нет, так как без него мы немы. Должны ли мы перестать любить наш литературный язык, который не всегда поспевает за дерзаниями нашей мысли? Конечно, нет, так как только любящим его, т. е. в совершенстве владеющим им, открывает он свои возможности, открывает пути, на которых можно найти выражения, вполне адекватные новым мыслям и чувствам. Его надо любить и неустанно изучать в его совершенных образцах, но вместе с тем и бороться с ним, стремясь найти новые способы выражения новых мыслей.

Обо всем этом прекрасно говорит Валерий Брюсов в своем не очень известном стихотворении «Родной язык». Вот оно:

Но прежде чем заняться рассмотрением специально русского литературного языка, надо остановиться немного на выяснении природы литературного языка вообще. Всякое понятие лучше всего выясняется из противоположений, а всем кажется очевидным, что литературный язык прежде всего противополагается диалектам. И в общем это верно; однако я думаю, что есть противоположение более глубокое, которое в сущности и обусловливает те, которые кажутся очевидными. Это противоположение литературного и разговорного языков.

Надо прежде всего предостеречь от смешения литературного и письменного языков: всякий письменный язык будет, конечно, литературным в том смысле, какой я придаю этому термину, но литературный язык не обязательно должен быть письменным. Наиболее очевидным примером этого являются разные виды ораторской речи. Но сюда же, конечно, относится и всё так называемое народное творчество, будут ли это былины, или частушки, или сказки, или просто рассказы, анекдоты.

Очевидно, что структура реплик (диалога) и структура монолога (литературного языка) будут совершенно разные. Репликам абсолютно не свойственны сложные предложения, которые являются уделом лишь монолога. Зато в монологе обыкновенно не бывает неполных предложений, из которых нормально состоят все реплики. Кроме того, — и это собственно и является самым важным — репликам свойственны и всевозможные фонетические сокращения, и неожиданные формообразования, и непривычные словообразования, и странное на первый взгляд словоупотребление, и, наконец, всякие нарушения синтаксических норм.

В самом деле, кто в языке реплик, в быстром диалоге не наблюдал за собой таких вещей, как драсте — драсте вместо здравствуйте; нет, туфлей — нет вместо нет туфель; мой окны вместо мой окна; обезболивать вместо обезболивать; подгинать вместо подгибать; стережение твоих вещей в смысле охранение твоих вещей; я не позволю играть над собой (контаминация играть собой и издеваться над собой); это играет большое значение (вместо роль) и т. п. Я привожу случаи, которые наблюдал, вероятно, каждый и нелингвист, но если заняться систематически регистрацией всех «оговорок» и «обмолвок», то можно записать такие перлы, про которые их авторы будут с ожесточением утверждать, что они никоим образом не могли сказать что-либо подобное. Все эти оговорки происходят лишь благодаря недостаточному контролю сознания при спонтанном диалоге. Причины же их лежат, с одной стороны, в стремлении к упрощению нашей речевой деятельности и во влиянии разных аналогий, а с другой — в стремлении как можно скорее найти наиболее адекватное выражение оттенку нашей мысли в данной ситуации: совершенно очевидно, что на упрек: Чего ты не стерег моих вещей?, ответ самый естественный будет: Надоело мне это стережение твоих вещей.

В монологической речи всего этого не бывает или бывает в гораздо меньшей степени: она протекает более в рамках традиционных форм, воспоминание о которых при полном контроле сознания является основным организующим началом нашей монологической речи.

Таким образом, литературная монологическая речь не дает отступлений от нормы или дает их крайне мало. Диалогическая же разговорная речь, наоборот, соткана из всяких изменений нормы. Можно сказать, что все изменения языка, которые потом проявляются и в монологической речи, куются и накопляются в кузнице разговорной речи. И это вполне понятно: в диалоге, т. е. при коротких репликах, ситуация, жест, выражение лица, интонация — все это настолько помогает взаимопониманию, что слова и их формы перестают играть сколько-нибудь существенную роль в этом процессе, и речь легко сводится к одному словечку того, которое может обозначать, что угодно: Да он, знаете, того; Он его и того и т. д. В более или менее длинном монологе, т. е. при рассказе, это абсолютно невозможно, прежде всего так как отсутствуют ясные ситуации, а при известных обстоятельствах и жест, и выражение лица могут оказаться недейственными. Поэтому никакие отступления от нормы не страшны в разговорной речи; их в буквальном смысле никто не замечает — ни говорящий, ни слушающий. В монологической речи они немыслимы.

И далее, в диалоге принимают участие обыкновенно два лица, чаще всего и прежде всего два так или иначе социально связанных между собой лица, которые, как мы говорим, понимают друг друга с полуслова. Монолог чаще всего адресуется к ряду лиц, среди которых могут быть близкие и неблизкие, и вовсе чужие: все это лишает возможности рассчитывать на непосредственное понимание и заставляет прибегать к традиционным формам речи, к литературному языку, который — один для всех, своих и чужих, и который, таким образом, возвышается над всем этим разнообразием ситуаций и людей.

В этом плане литературный язык уже не монолог, противополагаемый диалогу, это самостоятельный диалект, но особого типа, «наддиалектный диалект», если можно так выразиться; это второй язык для всех говорящих на диалекте, но второй, который является первым по своему значению, по своей социальной роли. Есть люди, которые знают только литературный диалект, только этот второй язык. При нем образуется свой разговорный язык и даже языки.

Чем большее число диалектов объединяет данный литературный язык, тем традиционнее и неподвижнее должны быть его нормы. Он не может следовать за изменениями в разговорном языке того или другого диалекта, так как он тогда перестанет быть всем понятным, т. е. перестанет выполнять ту основную функцию, которую должен выполнять литературный язык и которая в сущности только и делает его литературным, т. е. о б щ е п р и н я т ы м, а потому и о б щ е п о н я т н ы м. Этим и объясняется тот факт, что мировые литературные языки сравнительно мало меняются в течение веков, несмотря на большие пертурбации, переживаемые коллективами, которые этими языками обслуживаются.

Чем большее число диалектов местных и особенно социальных объединяет данный литературный язык, или — что то же — чем дифференцированнее общество, которое он обслуживает, тем сложнее его стилистическая структура, и этим он отличается как от литературного языка — монолога, так в принципе и от разговорного языка.

В обществах, знающих уже письменность, литературный язык прежде всего раздваивается на устный и письменный, что, конечно, может перекрещиваться и с другими делениями. Различия между этими разновидностями литературного языка определяются, с одной стороны, их разной функциональной направленностью, а с другой, однако, и чисто техническими причинами.

Оставив для простоты устный литературный язык в стороне, перейдем к разным формам письменного языка. Здесь найдем прежде всего две большие группы его разновидностей: разные формы языка художественной литературы и разные формы делового языка. Обращаясь к последним, мы видим тут канцелярский язык, или стиль, язык законов, научный язык, эпистолярный стиль, переходящий в том смысле, как обыкновенно употребляют этот термин, в формы художественного языка, и другие. Я назвал разновидности, наиболее осознанные среди нелингвистов; на самом деле их очень много — достаточно указать на медицинскую разновидность, которую все легко себе могут представить и которая имеет даже свой разговорный язык.

Можно сказать — и многие нелингвисты так и думают, — что все эти разновидности в сущности не нужны и что лучше было бы, если бы все писалось на некотором общем языке. Особенно склонны люди это думать о канцелярском стиле — термин, который приобрел даже некоторое неодобрительное значение. Конечно, во всех этих разновидностях существуют бесполезные пережитки вроде, например, архаического оный канцелярского стиля, но в основном каждая разновидность вызывается к жизни функциональной целесообразностью. Так, основная разновидность канцелярского стиля имеет своей задачей представить все обстоятельства дела во всех их логических взаимоотношениях вместе с выводом из них в одном целом. Отсюда вытекает культура сложных предложений по способу подчинения в канцелярском стиле. И в самом деле, подобным образом хорошо построенные предложения дают возможность читателю все сразу понять и сразу же принять соответственное решение. Если изложить содержание такого сложного предложения в виде независимых друг от друга элементов, то читателю потребуется значительное количество времени и энергии на то, чтобы снести эти элементы в единое логическое целое и сделать соответственные выводы.

Язык законов требует прежде всего точности и невозможности каких-либо кривотолков; быстрота понимания не является уже в таком случае исключительно важной, так как заинтересованный человек безо всякого понукания прочтет всякую статью закона и два и три раза.

Зато язык прокламаций, имеющий в виду широкие народные массы, должен схватываться на лету, должен бить в одну точку и не размениваться на мелочи и оговорки — все это тоже находит свое языковое выражение.

Научный язык имеет свою специфику: строгость в выборе терминов, которые не должны допускать никаких двусмысленностей.

Эпистолярный стиль имеет множество вариантов в зависимости от социальных взаимоотношений корреспондентов. Эти разновидности были всегда так очевидны, что в прежние времена составлялись особые руководства для писания писем, называвшиеся «письмовниками».

Эти элементы должны быть общепонятны, но входят в литературный язык как особый слой, характеризующий тот или другой диалект или даже язык. Украинские батько в смысле отец, жинка в смысле жена и многое другое входят в русский литературный язык как украинизмы, но выдання — издание, хвылына — минута, пыка — рожа, морда, рожа — роза не войдут в русский литературный язык, пока тем или другим способом не станут общепонятны.

Если начать со способов изображения географически разной среды, то можно вспомнить, что мы говорим, например, о деревнях у русских, о хуторах на Украине, об аулах на Кавказе, о кишлаках в Средней Азии, о заимках в Сибири.

Нужно заметить, что все эти условные обозначения могут быть очень неточны. Крайним примером такой неточности и условности является французское обозначение всех восточных народов словом tartarе.

Далее, например, Украина и украинский язык изображаются, кроме вышеуказанных батько и жинка, посредством слов хата вместо изба, жито вместо рожь, парубок вместо парень, дивчина вместо девушка, брехать вместо лаять, в прежние времена еще и посредством горелка (или горилка) вместо водка, гопак вместо казачок и т. д. Для характеристики Средней Азии служат, кроме кишлака в смысле деревня, паранджа (которой отвечает чадра на Кавказе), бай в смысле кулак, декханин в смысле крестьянин, арык в смысле ирригационный канал и т. д. 7

Все эти примеры взяты наудачу и вовсе не имеют целью нарисовать сколько-нибудь полную картину в этом направлении. Любопытно только отметить, что в литературном языке почти что нет способов локализировать точнее русские крестьянские диалекты; по-видимому, здесь превалирует социальная точка зрения. Так называемые областные слова, в значительном количестве вошедшие в русский литературный язык, имеют целью характеризовать действующих лиц как крестьян: таковы зипун в смысле кафтан, пальто, панева в смысле юбка, рушник (ручное полотенце), зимник в смысле санный путь, избоина в смысле жмыхи, редина, реднина в смысле редкая ткань, рядно в смысле грубый холст и т. д. Сюда же, может быть, относятся и такие слова, как баловать, пошаливать в смысле грабить, играть свадьбу в смысле справлять свадьбу и т. п. Такие слова являются переходными между словами специфически крестьянскими и словами, которые получили в нашей лексикографии название просторечных, т. е. характеризующих людей, не вполне овладевших литературным языком. Надо, впрочем, отметить, что элементы просторечия часто в большом ходу в разговорном языке людей и владеющих литературной речью. Таковы: авось, небось, кажись, бордовый (цвет бордо), боязно, ржа 8 (ржавчина) и др.

В таком же плане можно говорить о слое фабричных слов в литературном языке, о слое школьных слов и о многих, многих других слоях.

Совершенно особо стоит стихотворный язык, и не с точки зрения его собственно поэтической функции, а с узколингвистической: он традиционно допускает такие слова, которые вовсе невозможны в обыкновенной речи, как, например, хладный вместо холодный, пламень вместо пламя и многое другое.

Еще более особо стоит язык драмы — своеобразный продукт контаминации разговорного и литературного языков.

В заключение этого отдела я должен сказать, что, к нашему великому стыду, многое здесь для нас еще неясно. Русским филологам предстоит еще большая работа по созданию настоящей полной стилистики русского литературного языка. В этой стилистике русский литературный язык должен быть представлен в виде концентрических кругов — основного и целого ряда дополнительных, каждый из которых должен заключать в себе обозначения (поскольку они имеются) тех же понятий, что и в основном круге, но с тем или другим дополнительным оттенком, а также обозначения таких понятий, которых нет в основном круге, но которые имеют данный дополнительный оттенок.

Из всего сказанного ясно, что развитой литературный язык представляет собой весьма сложную систему более или менее си- нонимичных средств выражения, так или иначе соотнесенных друг с другом.

Теперь перейдем к вопросу, чем определяется сравнительное достоинство отдельных литературных языков. Не требует доказательств, что оно определяется прежде всего богатством наличных средств выражения как для общих, так и для частных понятий. Не так очевидно, что оно определяется также и богатством синонимики вообще. Однако нетрудно заметить, что синонимические ряды обыкновенно образуют систему оттенков одного и того же понятия, которые в известных условиях могут быть не безразличны. Возьмем, например, цикл слова знаменитый (в применении к человеку), с которым конкурируют известный, выдающийся, замечательный и большой. Все эти слова обозначают, конечно, одно и то же, но каждое подходит к одному и тому же понятию несколько с особой точки зрения: большой ученый является как бы объективной характеристикой; выдающийся ученый подчеркивает, может быть, то же, но в аспекте несколько более сравнительном; замечательный ученый говорит об особом интересе, который он возбуждает; известный ученый отмечает его популярность; то же делает и знаменитый ученый, но отличается от известный ученый превосходной степенью качества.

Подобным образом можно было бы разобрать ряд: кое-кто из читателей, отдельные читатели, некоторые читатели и множество других синонимических рядов.

Не так очевидна важность синонимов для обозначения новых понятий; однако понятно, что слово танцовщик — синоним слова танцор, плясун, отдифференцировавшийся от своих собратьев. Синонимы, таким образом, являются до некоторой степени арсеналом готовых обозначений для вновь возникающих понятий, дифференцирующихся из старых.

Еще менее очевидна техническая роль синонимов. Между тем только она дает свободу маневрирования в литературном языке. В самом деле: в первоначальном наброске моего доклада я написал: «Два так или иначе социально связанные друг с другом лица, которые, как мы говорим, понимают друг друга с полуслова». Получилось нескладное повторение сходного выражения, но синоним между собой вместо друг с другом сразу спас положение.

Наконец, — и это едва ли не самое главное, хотя и наименее очевидное, — достоинство литературного языка определяется степенью сложности системы его средств выражения в том смысле, как это было мной нарисовано выше, т. е. богатством готовых возможностей выражать разнообразные оттенки.

Спрашивается, удовлетворяет ли наш русский литературный язык всем этим требованиям? Объективный ответ, мне кажется, дан нашей действительно великой литературой: раз можно было создать такую литературу, значит и язык наш стоит на высоте стоящих перед ним задач. А объективное подтверждение того, что наша литература подлинно великая, я вижу в том, что она не только национальная литература, но что она и интернациональна. Несмотря на трудности языка, она переводится и читается всем миром; мало того, она оказала то или другое несомненное влияние на ход мировой литературы, и это констатируем не мы, русские ученые, которых можно заподозрить в пристрастии, а это констатируют иностранные ученые, которых, конечно, далеко не всех, скорее, и зачастую не без основания, можно заподозрить в обратном пристрастии.

Обращаясь к рассмотрению вопроса в лингвистическом аспекте, нужно констатировать прежде всего исторически сложившееся свойство русского языка — не чуждаться никаких иностранных заимствований, если только они идут на пользу дела.

Русский литературный язык начал с того, что усвоил себе через посредство средневекового международного языка Восточной Европы — восточной латыни, если так можно сказать, — языка, неудачно называемого церковнославянским, целый арсенал отвлеченных понятий, полученных от греков. Благодать, благодарить, благословение, страсть, отвлечение, наитие, создание и множество других подобных слов — все это греческое наследие в славянской оболочке. Поэтика, реторика, библиотека — все эти поздние слова имели своих греческих предшественников в виде пиитики, риторики, вивлиофики и т. п.

Но дело не только в этом греческом наследии, а в самой этой «восточной латыни», в этом церковнославянском языке. Будучи, в противоположность настоящей латыни, в общем понятен всякому русскому человеку, так называемый церковнославянский язык обогатил русский не только багажом отвлеченных понятий и слов, но и бесконечными дублетами, которые сразу создали в русском языке сложную систему синонимических средств выражения: он всему делу голова и он глава этого дела; в результате переворота горожане превратились в граждан; разница в годах заставила их жить розно; рожать детей — рождать высокие мысли и т. п.

П р и м е ч а н и я. * — Исторические церковнославянизмы. 1 Хотя слово томить хорошо известно народной речи, однако возможно, что словоупотребление данного контекста идет все же из книжного языка. 2 Слово сделано по живому образцу (ср. шестипалый), однако образ, конечно, заимствован (церковнославянское шестикрилъ, греческое hexa pterygos. 3 Мне кажется, что глагол был сделан все же не в народном языке, хотя он имеется в большинстве славянских языков. 4 Образ, конечно, книжный и, думается, позднего происхождения. 5 Слово, вероятно, исконное и воспринимается нами как церковнославянизм с исторической точки зрения неправильно. 6 Несмотря на большую конкретность слова, подозреваю его книжное происхождение. 7 Почти что уверен в книжном происхождении значения. 8 Хотя слово сделано по существующим живым образцам, но все же оно мне кажется книжным и, вероятно, поздним. 9 Странное ударение должно вызывать на разные размышления. 10 Несмотря на наличие таких народных слов, как зябь, слово это, конечно, книжное. 11 Может быть, с этим оттенком значения слово надо считать вовсе не книжным. 12 Змея, по-видимому, книжное слово по происхождению. 13 Слова как будто живого языка, но произносимые на книжный лад. 14 Я полагаю, что это книжное слово. 15 Хотя это просто старая форма слова, но я полагаю, что она все же книжного происхождения. 16 Само слово двинул, по-видимому, книжного происхождения. 17 Слово в этом значении, конечно, книжного происхождения.

Позднее, с XVI в., начинается влияние западных языков — латинского, немецкого, французского и, меньше, английского, голландского, итальянского, давших русскому языку всю массу интернациональных слов и богатую научную и техническую терминологию. XVIII в. протекает под знаком влияния французского языка, который формирует значение многих русских слов и оборотов. Нельзя не упомянуть и восточных языковых влияний, идущих, по-видимому, особенно из Средней Азии, бывшей в свое время передовой культурной страной.

Я не говорю об исконных русских элементах, которые, конечно, составили основу русского литературного языка, не говорю и о русских диалектах, которые все время давали богатый материал нашему литературному языку. Именно постоянная живая связь с живым народным языком, которую так пропагандировал наш замечательный лексикограф середины прошлого века В. И. Даль, и помогла нам переварить все то, что поглотил русский литературный язык за 1000 лет своего существования. Пушкинские просвирни помогли нам избавиться от мятлевских де Курдюковых, т. е. от бессмысленной иностранщины, и мы имеем в современном русском языке элементы весьма разнородные по происхождению, но спаянные в единую сложную систему. Эта разнородность и обусловила оригинальность нашей языковой культуры. Воспользовавшись всем багажом Запада, мы остались тем не менее самими собой именно благодаря этой черте всей нашей культуры.

Амальгама, которая получилась в русском языке, так органична, что она до сих пор далеко не всегда раскрыта в своем генезисе. Всякий понимает, что глава, млечный, гражданин — так называемые церковнославянские слова, что балет, вальс, соус, мебель, авиатор — французские слова, что революция, конституция, абсолютный — в конечном счете латинские слова, что философия, грамматика, арифметика — греческие слова и даже, что балык, башлык, шашлык — турецкие. Но никому не придет в голову искать в слове влияние французское influence или в выражении На берегу (пустынных) волн искать французское — и дальше латинское, а может быть и греческое — au bord des ondes, видеть в словах вражеский, пустынный церковнославянизмы.

Разнородность элементов дала основу нашей стилистике; старые книжные элементы продолжают свое бытие в торжественной, возвышенной речи, народные элементы образуют обыденную речь, утонченную зачастую совершенно незаметным для невооруженного глаза французским влиянием, а интернациональная терминология составляет ткань научного языка.

Мы видим, таким образом, что русский литературный язык действительно выкопал себе очень сложную, а потому и отзывчивую систему выразительных средств. На это потребовались века, ибо только с Пушкина приобретает наш век свою полную гибкость и способность выражать все, что нужно. Зато теперь в наших руках находится драгоценнейшее орудие, орудие мысли, орудие воздействия и взаимодействия, орудие, созданное трудами длинного ряда поколений.

Выше я говорил, что суть всякого литературного языка в его стабильности, в его традиционности. Когда чью-либо речь характеризуют словами: «Он говорит литературно», — то это именно и значит, что он говорит согласно традиционным нормам.

Спрашивается, неужели же литературный язык не изменяется, неужели наш русский литературный язык является мертвым языком? Конечно, нет — такой язык нам был бы ненужен. Как же происходят изменения литературного языка? По-видимому, они происходят в основном двумя способами.

Прежде всего литературный язык, как и всякий язык вообще, должен называть все новые понятия, нарождающиеся в данном обществе. Конечно, поскольку литературный язык обыкновенно находится в руках того или иного господствующего класса, новые понятия и названия создаются применительно к его точке зрения или во всяком случае названия эти приобретают эмоциональную окраску, соответствующую этой точке зрения. В самом слове мужик ничего нет обидного для крестьянина, однако оно так насыщено презрительным к нему отношением, что по справедливости было изгнано из советского словаря. Само название новых понятий происходит путем заимствования названий из той среды, откуда идут и понятия. Такое происхождение новых слов вполне очевидно для названий вещей и предметов. Таковы: чай, кофе, кумыс, паранджа, чесуча, автомобиль, аэроплан и тысячи подобных слов. Но это справедливо и для новых слов вообще; однако это не всегда вполне ясно, так как заимствования могут происходить не только из чужих языков, но и из диалектов, как географических, так особенно из социальных.

В этом плане и происходит постоянное взаимодействие литературного языка и диалектов. Если бы литературный язык оторвался от диалектов, от «почвы», то он подобно Антею потерял бы всю свою силу и уподобился бы мертвому языку, каким является теперь латинский язык.

Далее, изменения в содержании понятий или в их оценке тоже находят себе то или иное отражение в языке. При этом обыкновенно происходят значительные пертурбации, ибо в языке вообще, а тем более в литературном языке, являющемся сложной системой, все настолько связано, что ничего нельзя затронуть, не приведя в движение целого ряда других колесиков. Несколько примеров наглядно покажут, в чем дело.

Как известно, слова господин, госпожа в функции титула, приставляемого к фамилии, а также слово господа в смысле обращения к собранию исчезли из обихода в силу тех ассоциаций, которые имели эти слова со словом господин в смысле барин. Заменой этих терминов явились слова товарищ и гражданин, причем, как это и естественно, слово товарищ первоначально употреблялось преимущественно в тех случаях, когда были основания думать, что обращаешься к единомышленникам. Постепенно употребление это несколько расширилось, но все же его происхождение и сохраняемая им благодаря этому задушевность мешают употреблять его по отношению к явно несимпатичному человеку: гражданин Иванов, скажем мы в таком случае. В результате слово гражданин в известных условиях неожиданно может получать неодобрительный оттенок, несмотря на возвышенный характер понятия, им выражаемого. Или вот другой случай. Мы, лингвисты, привыкли говорить диалектические особенности, диалектическая дифференциация и т. п., производя слово диалектический от диалект. Теперь, когда в нашей жизни приобрели большое значение такие сочетания, как диалектическая философия, диалектический материализм, когда мы говорим о диалектической действительности и т. п., получаются иногда двусмысленности в лингвистическом словоупотреблении, и мы, лингвисты, совершенно независимо один от другого ищем замены для нашего термина и колеблемся между диалектными различиями и диалектальными различиями. Еще пример: в старом языке можно было с полным успехом сказать: большинство коммунистической молодежи настроено идеалистически (т. е. искренно желает блага общества). В этой мысли нет ничего неподходящего и сейчас, но сказать так неудобно, ибо слово идеалистический слишком утвердилось в своем философском значении.

Все подобные процессы совершенно закономерны и необходимы. Только благодаря этим изменениям литературный язык и может выполнять свою функцию — выражать наши мысли и чувства, выражать нашу идеологию.

Другие пути изменения литературного языка идут, так сказать, снизу и происходят совершенно по другим мотивам. Каждый из нас, будучи носителем литературного языка, является в то же время и носителем того или иного диалекта, если не географического, то во всяком случае социального (а иногда и не одного, а нескольких); далее, каждый из нас, естественно, принимает активнейшее участие в разговорном языке, который играет основную роль в жизни человека. Отсюда со всей неопровержимостью следует, что изменения, вырабатывающиеся в разговорном языке, а также факты диалектов мы склонны переносить и в литературный язык. Литературный язык, как язык традиционный, сопротивляется этим новшествам, и между разговаривающим обывателем и тем же обывателем, носителем литературного языка, происходит вечная борьба. Трудно сказать, кто в этой борьбе оказывается победителем. Ибо, конечно, литературный язык принимает многое, навязываемое ему разговорным языком и диалектами, и таким образом и совершается его развитие, но лишь тогда, когда он приспособил новое к своей системе, подправив и переделав его соответственным образом. Но беда, если разнородное, бессистемное по существу новое зальет литературный язык и безнадежно испортит его систему выразительных средств, которые только потому и выразительны, что образуют систему. Тогда наступает конец литературному языку, и многовековую работу по его созданию приходится начинать сызнова, с нуля. Так было с латинским языком, когда на его основе стали создаваться современные романские языки.

Практические выводы из того, что сказано выше, и составляют смысл кампании, поднятой Горьким, о необходимости беречь русский литературный язык от засорения его диалектизмами и вульгаризмами. Я старался лишь подвести теоретический, лингвистический фундамент под его положения.

В заключение приведу два примера, которые покажут, о чем идет речь, на практике.

Источник