лейкоз истории больных детей
«Сначала кажется, что это приговор». История Ильи и его родителей, которые вместе победили лейкоз
24 сентября отмечается Всемирный день борьбы с лейкозом. Райса Карамова столкнулась с диагнозом сына почти три года назад, и жизнь её семьи полностью изменилась. Она рассказала о том, как её семья пережила болезнь ребёнка и вернулась к нормальной жизни (было сложно).
Илья заболел в декабре 2015 года, когда ему было 3 года и 7 месяцев. До этого было всё обычно: мы жили на окраине Москвы в однушке, много работали, я часто ездила в командировки, ребёнок уже полтора года ходил в детский сад. Здоровье у него было отличное, врач в поликлинике говорил, что Илья — один из самых крепких детей у него на участке.
Перед Новым годом он заболел. Мы думали, что это тяжёлый грипп, лечили антибиотиками по назначению педиатра в поликлинике. В какой-то момент свекровь, которая сидела с ребёнком, не выдержала и вызвала скорую. Илью увезли в инфекционную больницу, взяли кровь и сразу отправили в реанимацию. Остаться с ним на ночь не разрешили и предупредили нас, что всё это напоминает лейкоз.
Ночью Илье сделали переливание крови, а в 11 утра, когда меня к нему наконец пустили, он чувствовал себя лучше. Недоверие к врачам и страх, что его опять куда-то увезут, оставались ещё долго. Через день нас перевели в Морозовскую детскую больницу, где подтвердили диагноз.
Для родителей, которые впервые столкнулись с бедой, кажется, что лейкоз — это приговор. На самом деле у болезни много разновидностей, и в большинстве случаев она лечится. Чем раньше обнаружат заболевание, тем больше шансов на победу, поэтому очень важно знать первые признаки лейкоза. Потому что их, к сожалению, могут распознать не все специалисты.
Наш врач сказала, что прогноз хороший, но нужно брать себя в руки: успех во многом зависит от родителей. Во время лечения важно досконально соблюдать стерильность и диету, следить за состоянием ребёнка, подробно записывать, сколько и что он съел, выпил, тошнило ли его.
В общем, размышлять было некогда. Я приняла ситуацию и пошла в бой. Папе и бабушке Ильи было в каком-то смысле сложнее — сидеть дома и плакать, бесконечно думать о случившемся. Новый год мы встретили в больнице.
Стерильная жизнь с «новым» ребёнком
В больнице мы провели недели две-три. Муж тем временем дома избавлялся от комнатных растений и мягких игрушек, дезинфицировал пол, стирал занавески. Домой было страшно ехать: как мы будем дома одни, без врачей, а вдруг что-то сделаем не так?
В феврале 2016 года начали проходить химиотерапию. Она состоит из нескольких курсов и может длиться годами. Пациенты приезжают в больницу каждую неделю: сдают анализы, получают лечение — таблетки, капельницы, уколы.
Если у ребёнка осложнения, он подхватывает инфекцию или, например, что-то себе ломает (а это часто происходит, так как кости становятся хрупкими), его лечат в стационаре, а основной курс терапии откладывают.
Освоиться в новом положении было непросто. Появилось много домашней рутины: например, нужно было каждый день стирать и гладить постельное бельё. Нельзя ходить на детские площадки, в общественные места — никаких контактов с посторонними людьми.
Воспользоваться лифтом, чтобы туда никто, кроме нас, не вошёл — это была целая спецоперация
Илье прописали много гормонов, которые влияли на психику. Это был другой ребёнок: много ел, полнел, мог закатить истерику из-за того, что я не наливаю ему четвёртую тарелку борща, раздражался, не контролировал эмоции, плохо спал.
Никогда не говорите родителям «Всё будет хорошо»
У нас были сбережения и, по крайней мере, о финансах можно было не беспокоиться. Лечение бесплатное, система ОМС работает вместе с благотворительными фондами, но некоторые российские препараты дети переносят тяжелее, чем иностранные. Поэтому родители всеми силами стараются доставать импортные лекарства.
Мы с мужем очень сплотились за время болезни сына. Но, к сожалению, так происходит не всегда. Не все папы выдерживают такое испытание, а иногда мамы не выдерживают и уходят.
Не могу сказать, что кто-то из друзей за время болезни от нас отвернулся, но в отношениях многое для нас прояснилось. Тем, кто не знает, как поддержать близких в трудной ситуации, будет полезно почитать эту статью. Не стоит говорить родителям заболевших детей «всё будет хорошо» и «держись», лучше пообщаться на отвлечённые темы, потому что ощущения нормальной, интересной жизни не хватает. Можно прямо спросить: «Чем я могу помочь?».
Первый год я работала из дома два дня в неделю, но потом пришлось уйти на больничный и заниматься только ребёнком. Каждый день был расписан и состоял из одних и тех же бытовых задач. У меня развивалась тревога.
Психологи, к которым я обращалась по рекомендациям знакомых, помочь не смогли. Тогда я обратилась в автономную некоммерческую организацию «Дети», где мне предоставили онкопсихолога. За несколько занятий мы решили мою проблему. К сожалению, даже в Москве онкопсихологов очень мало, при больницах психологическую помощь практически не оказывают.
Онкопсихология: что это такое и почему поддержка нужна всей семье больного (особенно детям)
Вместе радоваться выздоровлению детей. Хоронить тоже вместе
Люди возвращаются к нормальной жизни по-разному. Кого-то, как моего мужа, поддерживает религия. Я черпаю силы в общении с другими родителями. Лечение Ильи длилось 2 года и 3 месяца. За это время мы подружились со многими семьями из нашего отделения: вместе обустраивали быт, вместе праздновали выздоровления детей. И хоронили тоже вместе.
Друзья, конечно, поддерживают, но они не могут до конца понять, они снаружи. А эти люди внутри ситуации. Мы помогаем друг другу и новичкам — информацией, лекарствами, продуктами. Создали проект «Набор новичка».
Когда мама с ребёнком поступает в отделение, ей дают список необходимого: средства личной гигиены, антисептики, мази для кожи. Семья пребывает в шоке от диагноза, никто ничего вообще не понимает, мечется по аптекам с этим списком. Мы стали собирать пакеты со всем необходимым и передавать в нашу больницу. Я договаривалась с производителями. Набор новичка в среднем обходится в 2 000 рублей, получается собрать 200-250 наборов в год.
Илье понять диагноз помогла «Сказка про храброго мальчика Петю, доблестных врачей и злобного колдуна Лейкоза», в его три года эта информация попала в точку. Есть целая серия книг для семей, в которых дети заболели раком — «Книга в помощь».
Возвращение к нормальной жизни и разговоры о смерти
Мы закончили лечение этой весной. Конечно, за время болезни сын очень повзрослел. Научился терпеть, потому что знает — если орать и брыкаться, то колоть будут долго и много раз. Сейчас «надо — значит буду».
К концу лечения для него сдать кровь было так же просто, как нам с вами чайник вскипятить. Сидел себе, болтал с медсестрой. Если честно, выглядело жутковато
Илья стал интересоваться смертью. Никто при детях о смерти не говорил, но они всё видят. Долгое время Илья был «дедушкой-ворчуном», который вместо того, чтобы резвиться с детьми, шокировал взрослых своими разговорами. Мог, например, подойти и сказать: «Я болею. Я умру. Вы тоже умрёте». И только потом добавить, что умрёт не сейчас, а потом, через много лет.
Социализация происходила постепенно: сначала мы понемногу выбирались в гости к родственникам с детьми. Детский сад предоставил психолога, к которому Илья ходил в тихий час. Ещё он разучивал стихи и участвовал в утренниках. Правда, в маске. Некоторые дети его помнили, спрашивали, почему он в маске, воспитатели спокойно объясняли, что он болеет.
Мы переехали за город, сейчас Илья ходит в новый детский сад. Проблем с общением нет. Дети не знают о том, что с ним происходило. Воспитатели знают. Мне удалось ещё немного поработать, но скоро я собираюсь в декрет.
Ценить друг друга, радоваться даже маленьким достижениям сына, меньше хотеть материального, а больше внимания уделять качеству жизни. В общем, приоритеты остались те же, но почему-то проще получается им следовать.
Фонд «Живи» помогает детям с онкологическими заболеваниями и занимается распространением информации о первых симптомах лейкоза. Поучаствовать в жизни фонда (и помочь) можно по этой ссылке.
Фото: Shutterstock (Mama Belle and the kid)
Новости Барнаула
Опросы
Спецпроекты
Прямой эфир
«Думала, сойду с ума». Счастливые истории детей, сумевших победить лейкоз
Фото: Вячеслав Мельников / amic.ru
Ежегодно в Алтайском крае раком заболевают 80-85 детей. Самые распространенные онкологические заболевания – это лейкоз и лимфома. Страшно представить, что чувствуют родители, чьим детям поставили такой грозный диагноз. Но врачи утверждают: отчаиваться не надо – у 90% маленьких пациентов в Алтайском крае удается добиться устойчивой ремиссии. Сегодня, в Международный день детей, больных раком, amic.ru рассказывает истории детей, которым удалось преодолеть коварную болезнь. А также о том, почему онкозаболевания у детей встречаются все чаще.
Страшный диагноз, сильная девочка
В 2013 году шестилетняя Соня из Заринска вдруг заболела. Врачи несколько недель не могли понять, почему резвая, смешливая и очень активная девчушка вдруг стала слабой, вялой, разбитой. В Барнауле ей поставили страшный диагноз – лейкоз.
«Это было в преддверии первого класса. У Сони появилась слабость, вялость, боли в ноге. Мы обратились в больницу в Заринске, долго ходили по врачам, и только в центре нам поставили диагноз. Когда услышала о лейкозе, была очень растеряна. Знала, что это страшно и есть несколько видов болезни. Но когда врачи сказали, что у нас самый благоприятный вид, стало чуть легче», – говорит мама Сони, Ирина.
Восемь месяцев девочка провела в больнице, и лечение дало положительный результат – болезнь отступила. Сейчас Соне 13 лет. Пять лет у нее ремиссия и девочка живет вполне обычной жизнью подростка. О болезни напоминают лишь поездки в Алтайский краевой клинический центр охраны материнства и детства. Здесь два раза в год девочка проходит полное обследование.
Врачи говорят: если вы заметили, что с вашим ребенком что-то не так, обязательно обращайтесь к врачу, не пренебрегайте медосмотрами, не занимайтесь самолечением и не бойтесь. Ведь шансы на выздоровление велики.
«Очень часто симптомы лейкоза и лимфомы схожи с обычной ОРВИ, и даже не все педиатры думают об этом заболевании», – отмечает детский онколог Лариса Медникова.
Если вдруг страшный диагноз – лейкоз или лимфома – подтвердился, нельзя опускать руки. Ни родителям, ни детям, говорит Медникова. Современная медицина способна на то, что еще пару лет назад казалось чудом.
«После точной постановки диагноза мы предлагаем разные варианты лечение. И оно помогает – у 90% детей наступает ремиссия. Но после окончания лечения дети будут находиться под наблюдением. Ремиссия может длиться всю жизнь, и мы всегда предупреждаем наших пациентов, которым исполняется 18 лет, что заботиться о своем здоровье им придется очень тщательно», – рассказывает онколог.
«Самое главное, когда люди сталкиваются с диагнозом, это разговаривать с врачами, а не собирать информацию в интернете», – дает совет мама Сони.
«Думала, сойду с ума»
14-летний житель Барнаула Матвей Дранев попал в больницу летом 2019 года. Подростку резко стало плохо. В первые же сутки ему сделали переливание крови и на реанимобиле доставили в клинический центр, где и поставили диагноз: «острый лейкоз». К лечению приступили не медля.
«Я думала, что сойду с ума, – не может сдержать слезы мама Матвея, Елена Губернаторова. – Было жутко. Но я понимала, как важно в этой ситуации сохранять адекватное состояние. И когда фонд «Мать и дитя» предложил услуги психолога, я не стала отказываться. И это помогло мне более спокойно реагировать на происходящее».
Лечение и организм подростка сумели справиться с болезнью. Сейчас у Матвея ремиссия. Но он находится под постоянным наблюдением врачей. Из дома выходить никуда практически нельзя: слишком слабый иммунитет. В школу Матвей тоже не ходит, занимается дистанционно. Но несмотря на пережитые испытания этот серьезный мальчик со взрослым взглядом старается во всем искать позитивные стороны.
Например, он сейчас точно знает, кто его настоящие друзья.
«Когда все узнали о моей болезни, то из всего большого окружения остались лишь четверо настоящих друзей. Это важно. Да, я привык гулять по торговым центрам. И сейчас без привычного окружения сложновато. Нельзя и часто выходить на улицу. Но в любой ситуации лучше искать свои плюсы. Например, сейчас я правильно питаюсь», – рассказывает Матвей.
Вся беда – в питании
Правильное питание – это очень важно. Даже жизненно важно. Именно неправильное питание специалисты называют главной причиной роста онкологических заболеваний среди детей. Сейчас в Алтайском крае на 100 тыс. детей 15 больны раком. И это число растет.
«За последние 20 лет количество онкологических заболеваний у детей возросло. Радиационный фон, экология, вирусы остались такими же. Единственное, что у нас изменилось кардинально, – это питание. Появилось много продуктов с модификаторами, некоторые из них даже не изучены. Скорее всего, именно с этим связано увеличение числа заболевших», – считает заведующий онкологическим отделением для детей Александр Румянцев.
В то же время в крае ежегодно растет и качество диагностики и лечения. Теперь всем больным проводят МРТ, компьютерную топографию и различные диагностические исследования. Это значительно увеличивает процент выздоровевших.
«30 лет назад считалось хорошим результатом, если среди больных детей у 15% наступает ремиссия. Сегодня мы пришли к результату – ремиссия в 95%. Дело в том, что поменялись протоколы лечения. За эти годы мы подобрали оптимальные и эффективные дозы препаратов, частоту, время поддерживающей терапии. Все это дало такой результат», – добавляет Румянцев.
В диагностике и лечении детских онкозаболеваний специалистам центра охраны материнства и детства помогает собственная лаборатория. Здесь год назад приобрели биохимический анализатор. Это устройство само определяет концентрацию веществ в крови больного, и за счет этого врачи подбирают оптимальные дозы препаратов.
«Раньше, до покупки аппарата, никто точно не знал, какая концентрация веществ в крови маленьких пациентов. Поэтому было сложно с установлением дозировки препаратов. Если ввести больше, возникнут осложнения, меньше – прогноз на выздоровление становится хуже. Зная точную концентрацию, специалисты вводят точную дозу препарата и так увеличивают шансы на выздоровление», – говорит заведующая клинико-диагностической лабораторией Моника Сапкина.
В лаборатории ждут, что вскоре в центре появится новый корпус, куда закупят новое высокоточное оборудование. Это сделает работу специалистов центра еще эффективнее, а значит и количество выздоравливающих детей тоже увеличится.
15 февраля ежегодно в мире отмечают международный день детей, больных раком. По данным Всемирной организации здравоохранения, термин «детский рак» чаще всего используется для обозначения онкологических заболеваний, возникающих у детей в возрасте до 15 лет. Общие показатели заболеваемости раком в мире составляют от 50 до 200 на миллион детей.
Лейкоз – это злокачественное заболевание кроветворной системы. К лейкозам относят обширную группу заболеваний. Лимфома – группа гематологических заболеваний лимфатической ткани, характеризующихся увеличением лимфатических узлов и/или поражением различных внутренних органов, в которых происходит бесконтрольное накопление «опухолевых» лимфоцитов. Первые симптомы лимфом – увеличение размеров лимфатических узлов разных групп (шейных, подмышечных или паховых).
Мой сын перенес лейкоз Татьяна Демидова — о том, как им с мужем удалось спасти своего ребенка, когда врачи давали всего 2 % на успешный исход
Ежегодно в России рак диагностируют почти у 4 тысяч детей. Около трети всех случаев — лейкозы. При лейкозе в процессе кроветворения происходит сбой: злокачественные клетки начинают неконтролируемо размножаться, мешая выработке нормальных клеток, в результате чего нарушается работа внутренних органов. Успех лечения зависит от конкретного вида лейкоза и от того, как быстро болезнь была обнаружена. Но в любом случае лечение от рака — процесс длительный и тяжелый. Татьяна Демидова рассказала The Village о том, как им с мужем удалось спасти своего ребенка, когда врачи давали всего 2 % на успешный исход и все вокруг говорили, что нужно смириться.
Обычная семья
У нас не было ни медиков, ни ученых, ни денег особых, ни связей. Мы самая обычная семья: папа мама, двое детей — Лиля на два года старше Вадима. До болезни Вадима мы разводили рыбок, у нас была собака, много растений и куча настольных игр, которые мы все обожаем. Еще мы с мужем очень активно занимались школьной и дошкольной жизнью детей: муж был председателем в родительском комитете, а мы со свекровью организовывали праздники и спектакли. Лиля училась в первом классе, Вадиму в последний год сад надоел, и он у нас стал таким сыном полка: когда мы в школе что-то делали (а это было очень часто), он с удовольствием ходил с нами, сидел у Лили на уроках, пока мы репетировали. Он всем тогда с гордостью говорил, что уже в школу ходит. Была весна, и мы как раз готовили большой праздник в классе.
В тот год Вадим болел несколько раз: у него был отит, потом мы лечились от бронхита, но все никак не могли из этого до конца выбраться. Утром мы должны были, как обычно, пойти на очередное занятие и к Лиле в школу, а Вадим все не хотел вставать. Пару дней он был вялый, потом сказал, что у него болит ухо. Мы поехали в Морозовскую больницу, нам поставили внешний отит и выписали антибиотик. Когда на третий день температура у него не спала, мы снова поехали к лору, врач сказал, что ситуация ухудшилась и уже похоже на мастоидит, то есть начинает поражаться черепная кость, а там недалеко до мозга. Я была в шоке — как это могло произойти за три дня, притом что ребенок пил антибиотики?
Тогда у меня было ощущение, что я попала в какой-то дурацкий сериал, в котором никак не могу понять ни суть, ни сюжет
Нас сразу госпитализировали. В лор-отделении были двое врачей, которые говорили прямо противоположное. Одна говорила, что нужно срочно резать, потому что до мозга десять миллиметров, и требовала срочно подписать согласие на операцию, а второй — что резать никак нельзя, потому что все зальет кровью, а ребенок операцию не переживет. Это безумие продолжалось три дня: никто не понимал, что делать, а от тебя требовали окончательное решение.
Диагноз
На четвертый день в шесть утра меня пригласил врач и сказал, что у моего ребенка рак крови. Нас перевели из лор-отделения в гематологию. Сейчас я понимаю, почему врачи в течение первых двух недель стараются особенно не разговаривать с родителями: им действительно нужно сделать еще много анализов, чтобы точно что-то сказать. Но тогда я никак не могла понять, что происходит: у ребенка до мозга осталось меньше десяти миллиметров, а мы тут сидим, вдруг у нас остановлены все антибиотики и процедуры, и нам только приносят в окошечко еду. На вторые сутки я начала сходить с ума, пытаясь что-то выяснить у медсестер. Уже вечером к нам пришла врач и сказала мне: «Вы не понимаете всей серьезности ситуации? Нужно скорее приступать к химиотерапии, а во время ХТ никаких воспалений быть не должно, нам нужно за эти десять миллиметров успеть. Так что молитесь». И вот тогда я начала понимать, что все очень серьезно.
После пункции и дополнительных анализов врачи поставили диагноз: бифенотипический лейкоз. Это заболевание встречается только в 5 % случаев острых лейкозов, а у детей особенно редко. Тогда мы пытались перепроверить диагноз и в частном порядке возили кровь Вадима в разные лаборатории, отправляли в Санкт-Петербург, но это ничего не дало. Иногда сотрудники других лабораторий звонили лаборанту Морозовки и спрашивали, какой результат она поставила. Наш врач нам тогда прямо сказал, что в России не знают, как работать с таким диагнозом, и что у него самого за 30 лет практики было только два таких пациента. Вероятность благоприятного исхода с этим диагнозом — 2 %.
В это же время вокруг вдруг стало очень много «специалистов», которые стали рассказывать, на какой день мой ребенок умрет и как ему будет плохо, что раз врачи говорят, что есть всего два процента на исцеление, это означает только одно — тут ничего не поделаешь, нужно смириться и «ну что говорить, он у тебя всегда был больной». Таких людей очень много было.
Мы старались хоть что-то узнать о том, где лечатся такие редкие заболевания. Через сарафанное радио я услышала, что одна мама из нашего отделения уехала с ребенком в Германию, и я через десятые руки раздобыла телефон этой мамы. Вообще, наши врачи этого очень не любят, потому что так распространяются слухи, что у нас лечат плохо, а там хорошо. Но именно так мы получили контакты клиник и стали отправлять туда запросы. Мы ничего об этом не знали, просто сидели на сайтах клиник и переводили информацию по крупицам — у многих из них тогда даже не было международных отделов. В мае Униклиника Мюнстера прислала нам приглашение и счет на 85 тысяч евро. Мы выставили квартиру на продажу и стали ждать, когда сможем уехать.
Другая жизнь
Я до последнего продолжала готовить школьный спектакль, репетировала по скайпу, муж что-то закупал для сцены… Понимание, что начинается совсем другая жизнь, приходит не сразу: у родителей происходит полная дезориентация, потому что сперва они ничего не понимают, им никто ничего не объясняет, а потом вместе с информацией на них сваливается огромная ответственность. Я видела мам, которые реально сходили с ума: в три часа ночи пели в туалете, не понимали, какого числа началась химиотерапия и когда она закончилась. Как правило, в такой момент рядом нет никого, кто бы не то что объяснил, а хотя бы просто выслушал.
Наш врач нам прямо говорил: «ХТ не пройдет успешно, если вы допустите ошибку. Я вас сюда положил, чтобы вы помогали в ХТ». Для матери постоянно соблюдать процедуры, протирать руки, надевать маску, контролировать капельницу, правильно давать препараты — это ежедневная работа. И нужно постоянно быть готовым ко всему: в любой момент может произойти отек или такая ситуация, в которой нужно не растеряться. Необходимо перестроить всю жизнь: дома не должно быть домашних животных, растений, ремонта, грибка, никаких химикатов, красок, сквозняков. Нужно поменять всю одежду, потому что во время ХТ кожа становится настолько чувствительной, что любые жесткие детали ее могут ранить, даже переводная картинка на футболке.
Мы с Вадимом приехали в больницу с ухом и остались там на месяц, а потом нас отпустили домой на несколько дней. Когда ты уже долго прожил в больнице, то потом дома все кажется опасным — думаешь, лучше бы оставался в больнице. Муж со свекровью готовили квартиру без меня: пристраивали собаку, доделывали ремонт в коридоре, все стирали и мыли. В больнице мамы каждое утро сами моют палаты и все-все полностью убирают: в помещении, которое ты не сам убирал, очень страшно находиться. Ведь если произойдет инфицирование, то ХТ может пройти неудачно, а неудачная ХТ — это всегда снижение шансов на выживание. Лечение — это жизнь по строгому расписанию, где от любой неточности может зависеть результат.
У нас тогда была действительно командная работа, все постоянно были заняты: свекровь стирала и гладила вещи, готовила, муж вставал в шесть утра и перед работой привозил нам еду и чистое белье, собирал документы для нашего отъезда, мой брат помогал ему. У нас не было никаких связей, но был очень дружный родительский комитет, и все родители старались нам помочь.
Сбор денег
Диагноз нам поставили 12 мая, в конце месяца мы получили приглашение в клинику Мюнстера, а уехали только 21 октября. Я до последнего думала, что мы продадим квартиру и уедем. Но время шло, а у нас не было ни одного просмотра. Тогда еще не было всех этих эфиров «Русфонд на Первом» и других. Мы вообще о фондах так много не знали, разве что немного о Чулпан Хаматовой, и все. Мы были готовы на что угодно, только бы скорее уехать. Мы писали письма с просьбой нам дать эти деньги под залог квартиры или как-то еще. Муж перешел на должность курьера, стал работать 2/2, а в выходные ездил по фондам с письмами, которые я составляла, стоял у торговых центров с плакатом и ящиком для пожертвований. Он стоял там и в дождь, и в солнце, его все уже знали. Люди ходили неделями мимо на работу, а потом подходили и передавали какую-то сумму, которую они с коллегами собрали.
Постепенно у нас появилось несколько людей, которые стали нам помогать. Мы придумали название vadimkahelp, открыли сайт, сделали группы в «Одноклассниках» и во «ВКонтакте». Поскольку мы были не от фонда, то многие думали, что мы махинаторы, и мы старались быть максимально открытыми: рассказывали о том, что происходит с нами каждый день и сколько поступило денег. Везде были наши телефоны и наш адрес. Иногда люди приезжали посмотреть мне в глаза, а когда видели, что мы реальные люди, помогали.
Несмотря на все это, нам долго ничего не удавалось собрать. В какой-то момент у нас на «Яндекс-кошельке» накопились первые 6 тысяч рублей — и у нас их просто украли со счета. Это была небольшая, но очень важная сумма. Я тогда решила, что не буду плакать из-за денег, потому что все еще живы, и нужно просто идти дальше.
Главное — не молчать. Если родители сами боятся слова «рак», замыкаются на своем горе, опускают руки и отдаляются друг от друга, то ребенка не спасти