н п таньшина биография
НАТАЛИЯ ТАНЬШИНА. ИСТОРИЯ ЛЮДЕЙ
ПРОСТО И ХОРОШО
Наталия Петровна, в научных кругах Вас ценят благодаря Вашим статьям, книгам и публикациям в различных изданиях как специалиста по истории Франции и российско-французским отношениям в 19 веке, широким кругам российских любителей истории Вы знакомы по передачам телеканала «365 дней-ТВ» и радио «Маяк». У Вас много постоянных слушателей, поклонников. Скажите, как бы Вы ответили на такой вопрос: зачем современному человеку в эпоху интернета, википедии и фаст-фуда могут быть нужны глубокие исторические познания?
Вопрос, который Вы задаете – из категории вечных. Мы все прекрасно знаем, что лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих, и надеемся, что осознание чужих ошибок позволит не сделать их самим. Но мы же знаем, что история, к сожалению, никого ничему не учит, и вот уже не одну тысячу лет человечество наступает на одни и те же грабли. В истории все уже было, и не единожды – все повторяется, меняются только имена и даты. Но люди упорно продолжают совершать те же ошибки… С другой стороны, как сказал еще Джон Локк, отец классического европейского либерализма, «История – великая учительница благоразумия и нравственности и поэтому наука совершенно необходимая». Эпоха фаст-фуда, интернета, «клипового мышления» не может не влиять на развитие истории как науки; при любом состоянии общества она эволюционирует и не может оставаться статичной. Развитие истории в условиях «общества потребления», массовой культуры вовсе не означает только некое понижение планки, «массовизацию» исторического знания – массовый продукт тоже может быть качественным. Возьмем, например, знаменитую «художественную фабрику» Питера Пауля Рубенса. Рубенс был не только гением кисти, но и гением организации творческого процесса, поставленного на поток. Но качество произведений от этого не страдало. Хотя это, скорее, уникальный случай в истории.
Я согласна, что история должна быть понятна и доступна широкому и неподготовленному читателю. Это не значит, еще раз повторю, сознательное понижение уровня. Как говорил в свое время великий Гете, есть три степени выполнения чего-либо: плохо и сложно, хорошо и сложно и, наконец, просто и хорошо. Вот и историк может доносить свои знания просто и хорошо. В этом отношении упомянутое Вами и любимое мною радио «Маяк», в частности, утреннее шоу Сергея Стиллавина с рубрикой «8 марта» является яркой иллюстрацией того, как история или истории, рассказанные специалистами-профессионалами, могут идти в массы. Собирается, например, студентка в университет, и, выпивая чашку утреннего кофе, узнает, что во времена королевы Виктории девушка одна, без сопровождения, не могла выйти из дома, но спокойно могла путешествовать с конем, ведь она находилась под его защитой!
Если же коротко, то историю мы изучаем для того, чтобы, в первую очередь, познать самих себя, осознать свое место в мире. Ведь главный вопрос, который задает себе человек, это вопрос о том, «кто мы, откуда и куда идем». Именно в прошлом человек пытается найти ответы на эти вопросы. Изучая прошлое, человек понимает, что он такой не один, что все, что с ним происходит здесь и сейчас – уже было, люди так же любили, страдали и надеялись. Как самые обычные люди, чьи имена канули в Лету, так и великие… То есть формируется некая связь времен, связь поколений.
ОПТИМИЗИРОВАТЬ СКОРО БУДЕТ НЕКОГО
В чем Вы видите главные проблемы современного преподавания исторической науки в России?
Проблемы в современном преподавании – это отражение проблем современного общества. Боюсь, что в вузах ситуация очень напоминает ситуацию в современной больнице: больные «мешают» докторам заполнять бумаги. То же самое – в высшем образовании: поток программ, рейтинг-планов, отчетов. В университетах проводят «оптимизизацию», а попросту говоря, сокращают. Ведь заработная плата в университете должна быть не ниже средней по региону. А какой самый короткий путь? Правильно, сокращение. Это как борьба с бедностью путем физического уничтожения бедных. Раньше преподаватели могли совмещать работу в разных университетах. Несколько лет назад с совместителями начали бороться, как с классом, и очень удачно: в вузах совместителей почти не осталось. И цель вроде бы провозглашалась, как всегда, правильная: не должен преподаватель бегать из одного конца города в другой на лекции и семинары, немного поработав в одном вузе, успев к окончанию пары в другой. Хочешь много зарабатывать – пожалуйста, трудись родном вузе! Но в родном-то вузе тоже оптимизация, и оптимизируют, т.е. сокращают, и штатных преподавателей: в «добровольном» порядке переводя, например, на 0,7 ставки. Зато показатели вуза растут, и зарплата, вроде как растет: людей-то осталось меньше. И, получается, никто не виноват в том, что вы не хотите трудиться на полноценную ставку!
Мне очень больно наблюдать за тем, что происходит с нашим образованием, с нашей наукой. Министерские чиновники так упорно нам пытались объяснить все прелести Болонской системы, и так упорно чиновники рангом пониже ее реализовывали на местах, что, боюсь, еще немного, и «оптимизировать-модернизировать» больше будет некого… Одно дело, научные споры о кризисе истории как науки, о кризисе исторического знания, о «поворотах» в истории – то антропологическом, то лингвистическом, то постмодернистском, это явление нормальное и закономерное, наука же развивается.
Другое дело, когда история сознательно изгоняется, удаляется из учебных программ. Если раньше студенты-историки изучали историю разных стран и регионов в разные периоды буквально до пятого курса, то сейчас все познание заканчивается на третьем курсе. А дальше – всякие дисциплины с очень умными названиями, направленные на развитие каких-то там компетенций… В результате просто отсутствует база, на которую можно опереться. Я часто обращаюсь к студентам с вопросом: «Помните, вы это изучали?» без всякой надежды на то, что они помнят… И дело не в том, что после сдачи экзамена все очень быстро забывается, такова краткосрочная память, а в том, что за два месяца невозможно изучить, например, новую историю стран Запада! Каким бы талантливым ни был бы педагог, и какими бы вундеркиндами ни были студенты! Когда я слышу разговоры на самом высоком уровне о том, что современный учебник истории должен быть похожим на западные комиксы – совсем немного текста, но очень много картинок (что поделаешь, клиповое мышление – нынешние дети не могут воспринимать много текста, не могут выслушать классическую лекцию!), мне становится совсем грустно…
НЕ ВЕРИТЬ В ДРЕВНИХ УКРОВ – ЭТО ВАЖНО
Помогает ли знание истории прошедших столетий в понимании сегодняшних политических событий? Отличается ли взгляд историка, например, на парижские теракты 2015 года или на конфликт в Новороссии от взгляда простого смертного?
И все-таки сведущий в исторических коллизиях человек всегда лучше оснащен в любых сложных жизненных ситуациях и никогда не поверит в существование «древних укров».
ИСТОРИЧЕСКИЙ ТРОГЛОДИТ
Существует ли у современных историков какая-то доминирующая философская концепция истории как науки? Или противоборство каких-то концепций? Собственно, кто является субъектом исторического процесса? Автор термина Геродот считал, что содержанием Истории является противостояние эллинов варварам, Гердер, что народы – это мысли Бога, Маркс почитал субъектами истории безликие классы, Шпенглер – цивилизации. А что нынче?
В вашем вопросе, по сути, сформулирован и ответ, Вячеслав, видно, что Вы в теме! Я уже говорила о так называемых «поворотах» или «вызовах» исторической науки. Сейчас это всем уже порядком надоевший постмодернистский вызов, хотя, конечно, постмодернизмом нынешнее состояние науки не исчерпывается. На мой взгляд, главный атрибут постмодернизма – это идея свободы. Свобода творчества, свобода поиска, свобода методов. Мне в этом отношении очень близок подход французской школы Анналов (хотя сейчас и раздаются голоса о том, что никакой школы Анналов уже не существует): за всеми процессами, социально-политическими катаклизмами, войнами, мы не должны забывать человека, и простого человека, и известного. Позитивизм тоже был нацелен на изучение великих людей, можете возразить вы. Но если изучали крупного политика – то почти исключительно сквозь призму его политической деятельности. Возьмите, к примеру, «классиков» марксизма. Маркса и Энгельса превратили в каких-то истуканов, без чувств и эмоций, хотя, конечно, среди революционеров было много «пламенных борцов». А ведь Фридрих Энгельс был очень образованным человеком, знавшим с десяток языков, но он отказался от карьеры ученого и посвятил свою жизнь, свои финансовые средства своему товарищу…
В условиях методологической свободы историку проще и интереснее творить, но и сложнее. Особенно когда подвергается сомнению возможность объективного исторического знания как такового. Сейчас часто говорят о том, что история – это конструкт воображаемого, что невозможно создать единую историю, а можно только создавать микроистории, что истории в единственном числе нет, а «историй» ровно столько, сколько историков, поскольку у каждого историка «история» своя, каким бы объективным и дотошным исследователем он бы себя ни считал. Французского писателя Андре Моруа как-то спросили, кто, на его взгляд, больше изменил ход истории – Цезарь или Наполеон. Он ответил: с тех пор, как существует цивилизация, никто не изменял хода истории больше, чем историки. Потому что история создается в сознании исследователя. Ведь историк не находит готовый ответ в прошлом, он реконструирует его. По тем кирпичикам, то есть источникам, которые ему удалось раскопать.
Все мы знаем расхожее выражение о том, что история – это «служанка идеологии». Но ведь это выражение не обязательно имеет негативную коннотацию. Историк в любом случае – это человек сегодняшнего дня, и так или иначе, даже бессознательно, он переносит современные стереотипы, стандарты, нормы на изучаемый период. Это тоже добавляет истории субъективности. В свое время Марк Блок отметил, что историк должен проникнуть в голову современников событий, понять психологию человека изучаемой эпохи. Идея очень верная, но как трудно ее реализовать! Мы зачастую не можем понять своих близких, своих современников-соотечественников, чего уж там говорить о людях, живших сотни лет назад! Наглядный пример – история Жанны д’Арк. Если оценивать ее «видения» с точки зрения современной психиатрии, можно сказать: да, у девушки были серьезные психические проблемы. Но это с позиций сегодняшнего дня. А в эпоху Средневековья визионерство являлось нормальным явлением. Человек не разделял этот мир и потусторонний. И голоса, и видения – это обычное дело, и такое случалось не только с Жанной. Но если история настолько субъективна, то что же остается? На мой взгляд, остается профессионализм историка, и не важно, к какой школе он принадлежит и какой методологии следует. Главное, саму эту школу сохранить, высшую школу, среднее историческое образование. Это банально звучит, но так оно и есть: будущего без прошлого не существует… Если и существует, то в антиутопиях… Но мне очень не хотелось бы быть каким-нибудь номером 2015, например. Помните, как мы дружно заболели патриотизмом и любовью к нашей родной истории, когда изобрели новый праздник, новую точку отсчета нашей государственности? Фильм создали, «1612». И стали называть его на западный манер: «шестнадцать-двенадцать». Вроде наша, российская история, но шестнадцать-двенадцать. Не хочу я быть номером двадцать-пятнадцать и быть «оптимизированной» системой, пусть даже и Болонской. Лучше останусь «историческим троглодитом», как говорят мои некоторые продвинутые аспиранты, и буду заниматься своим любимым девятнадцатым веком…
ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК – МОЯ ОТДУШИНА
Герои Ваших книг и статей – Талейран, русская политическая авантюристка княгиня Ливен, французский либеральный политик 1830-40-х годов Франсуа Гизо, один из первых европейских пацифистов граф Селлон. Кто у Вас на очереди? С какими еще историческими фигурами Вы хотели бы познакомить своих читателей?
XIX век для меня – это своеобразная отдушина. Хотя нам кажется, что ХХ век – это век кардинальных перемен, потрясений, в XIX столетии их было не меньше. Так получилось, но сфера моих интересов связана с постнаполеоновской, постреволюционной Францией, периодом относительно мирного и стабильного развития, когда король Луи Филипп позволил французам стать более богатыми и респектабельными. Но знаете, какими словами французы обозначили его правление: «Франция скучает»…
Кто теперь на очереди? Мне кажется, что история тем и увлекательна, что никогда не знаешь, кто и что тебя ждет за следующей дверью…
НАТАЛИЯ ТАНЬШИНА. ИСТОРИЯ ЛЮДЕЙ
«ЗАВТРА». Наталия Петровна, в научных кругах Вас ценят благодаря Вашим статьям, книгам и публикациям в различных изданиях как специалиста по истории Франции и российско-французским отношениям в 19 веке, широким кругам российских любителей истории Вы знакомы по передачам телеканала «365 дней-ТВ» и радио «Маяк». У Вас много постоянных слушателей, поклонников. Скажите, как бы Вы ответили на такой вопрос: зачем современному человеку в эпоху интернета, википедии и фаст-фуда могут быть нужны глубокие исторические познания?
Вопрос, который Вы задаете – из категории вечных. Мы все прекрасно знаем, что лучше учиться на чужих ошибках, чем на своих, и надеемся, что осознание чужих ошибок позволит не сделать их самим. Но мы же знаем, что история, к сожалению, никого ничему не учит, и вот уже не одну тысячу лет человечество наступает на одни и те же грабли. В истории все уже было, и не единожды – все повторяется, меняются только имена и даты. Но люди упорно продолжают совершать те же ошибки… С другой стороны, как сказал еще Джон Локк, отец классического европейского либерализма, «История – великая учительница благоразумия и нравственности и поэтому наука совершенно необходимая». Эпоха фаст-фуда, интернета, «клипового мышления» не может не влиять на развитие истории как науки; при любом состоянии общества она эволюционирует и не может оставаться статичной. Развитие истории в условиях «общества потребления», массовой культуры вовсе не означает только некое понижение планки, «массовизацию» исторического знания – массовый продукт тоже может быть качественным. Возьмем, например, знаменитую «художественную фабрику» Питера Пауля Рубенса. Рубенс был не только гением кисти, но и гением организации творческого процесса, поставленного на поток. Но качество произведений от этого не страдало. Хотя это, скорее, уникальный случай в истории.
Я согласна, что история должна быть понятна и доступна широкому и неподготовленному читателю. Это не значит, еще раз повторю, сознательное понижение уровня. Как говорил в свое время великий Гете, есть три степени выполнения чего-либо: плохо и сложно, хорошо и сложно и, наконец, просто и хорошо. Вот и историк может доносить свои знания просто и хорошо. В этом отношении упомянутое Вами и любимое мною радио «Маяк», в частности, утреннее шоу Сергея Стиллавина с рубрикой «8 марта» является яркой иллюстрацией того, как история или истории, рассказанные специалистами-профессионалами, могут идти в массы. Собирается, например, студентка в университет, и, выпивая чашку утреннего кофе, узнает, что во времена королевы Виктории девушка одна, без сопровождения, не могла выйти из дома, но спокойно могла путешествовать с конем, ведь она находилась под его защитой!
Если же коротко, то историю мы изучаем для того, чтобы, в первую очередь, познать самих себя, осознать свое место в мире. Ведь главный вопрос, который задает себе человек, это вопрос о том, «кто мы, откуда и куда идем». Именно в прошлом человек пытается найти ответы на эти вопросы. Изучая прошлое, человек понимает, что он такой не один, что все, что с ним происходит здесь и сейчас – уже было, люди так же любили, страдали и надеялись. Как самые обычные люди, чьи имена канули в Лету, так и великие… То есть формируется некая связь времен, связь поколений.
ОПТИМИЗИРОВАТЬ СКОРО БУДЕТ НЕКОГО, ДА И НЕКОМУ
«ЗАВТРА». В чем Вы видите главные проблемы современного преподавания исторической науки в России?
Проблемы в современном преподавании – это отражение проблем современного общества. Боюсь, что в вузах ситуация очень напоминает ситуацию в современной больнице: больные «мешают» докторам заполнять бумаги. То же самое – в высшем образовании: поток программ, рейтинг-планов, отчетов. В университетах проводят «оптимизизацию», а попросту говоря, сокращают. Ведь заработная плата в университете должна быть не ниже средней по региону. А какой самый короткий путь? Правильно, сокращение. Это как борьба с бедностью путем физического уничтожения бедных. Раньше преподаватели могли совмещать работу в разных университетах. Несколько лет назад с совместителями начали бороться, как с классом, и очень удачно: в вузах совместителей почти не осталось. И цель вроде бы провозглашалась, как всегда, правильная: не должен преподаватель бегать из одного конца города в другой на лекции и семинары, немного поработав в одном вузе, успев к окончанию пары в другой. Хочешь много зарабатывать – пожалуйста, трудись родном вузе! Но в родном-то вузе тоже оптимизация, и оптимизируют, т.е. сокращают, и штатных преподавателей: в «добровольном» порядке переводя, например, на 0,7 ставки. Зато показатели вуза растут, и зарплата, вроде как растет: людей-то осталось меньше. И, получается, никто не виноват в том, что вы не хотите трудиться на полноценную ставку!
Мне очень больно наблюдать за тем, что происходит с нашим образованием, с нашей наукой. Министерские чиновники так упорно нам пытались объяснить все прелести Болонской системы, и так упорно чиновники рангом пониже ее реализовывали на местах, что, боюсь, еще немного, и «оптимизировать-модернизировать» больше будет некого… Одно дело, научные споры о кризисе истории как науки, о кризисе исторического знания, о «поворотах» в истории – то антропологическом, то лингвистическом, то постмодернистском, это явление нормальное и закономерное, наука же развивается.
Другое дело, когда история сознательно изгоняется, удаляется из учебных программ. Если раньше студенты-историки изучали историю разных стран и регионов в разные периоды буквально до пятого курса, то сейчас все познание заканчивается на третьем курсе. А дальше – всякие дисциплины с очень умными названиями, направленные на развитие каких-то там компетенций… В результате просто отсутствует база, на которую можно опереться. Я часто обращаюсь к студентам с вопросом: «Помните, вы это изучали?» без всякой надежды на то, что они помнят… И дело не в том, что после сдачи экзамена все очень быстро забывается, такова краткосрочная память, а в том, что за два месяца невозможно изучить, например, новую историю стран Запада! Каким бы талантливым ни был бы педагог, и какими бы вундеркиндами ни были студенты! Когда я слышу разговоры на самом высоком уровне о том, что современный учебник истории должен быть похожим на западные комиксы – совсем немного текста, но очень много картинок (что поделаешь, клиповое мышление – нынешние дети не могут воспринимать много текста, не могут выслушать классическую лекцию!), мне становится совсем грустно…
НЕ ВЕРИТЬ В ДРЕВНИХ УКРОВ – ЭТО ВАЖНО
«ЗАВТРА». Помогает ли знание истории прошедших столетий в понимании сегодняшних политических событий? Отличается ли взгляд историка, например, на парижские теракты 2015 года или на конфликт в Новороссии от взгляда простого смертного?
И все-таки сведущий в исторических коллизиях человек всегда лучше оснащен в любых сложных жизненных ситуациях и никогда не поверит в существование «древних укров».
«ЗАВТРА». Существует ли у современных историков какая-то доминирующая философская концепция истории как науки? Или противоборство каких-то концепций? Собственно, кто является субъектом исторического процесса? Автор термина Геродот считал, что содержанием Истории является противостояние эллинов варварам, Гердер, что народы – это мысли Бога, Маркс почитал субъектами истории безликие классы, Шпенглер – цивилизации. А что нынче?
В вашем вопросе, по сути, сформулирован и ответ, Вячеслав, видно, что Вы в теме! Я уже говорила о так называемых «поворотах» или «вызовах» исторической науки. Сейчас это всем уже порядком надоевший постмодернистский вызов, хотя, конечно, постмодернизмом нынешнее состояние науки не исчерпывается. На мой взгляд, главный атрибут постмодернизма – это идея свободы. Свобода творчества, свобода поиска, свобода методов. Мне в этом отношении очень близок подход французской школы Анналов (хотя сейчас и раздаются голоса о том, что никакой школы Анналов уже не существует): за всеми процессами, социально-политическими катаклизмами, войнами, мы не должны забывать человека, и простого человека, и известного. Позитивизм тоже был нацелен на изучение великих людей, можете возразить вы. Но если изучали крупного политика – то почти исключительно сквозь призму его политической деятельности. Возьмите, к примеру, «классиков» марксизма. Маркса и Энгельса превратили в каких-то истуканов, без чувств и эмоций, хотя, конечно, среди революционеров было много «пламенных борцов». А ведь Фридрих Энгельс был очень образованным человеком, знавшим с десяток языков, но он отказался от карьеры ученого и посвятил свою жизнь, свои финансовые средства своему товарищу…
В условиях методологической свободы историку проще и интереснее творить, но и сложнее. Особенно когда подвергается сомнению возможность объективного исторического знания как такового. Сейчас часто говорят о том, что история – это конструкт воображаемого, что невозможно создать единую историю, а можно только создавать микроистории, что истории в единственном числе нет, а «историй» ровно столько, сколько историков, поскольку у каждого историка «история» своя, каким бы объективным и дотошным исследователем он бы себя ни считал. Французского писателя Андре Моруа как-то спросили, кто, на его взгляд, больше изменил ход истории – Цезарь или Наполеон. Он ответил: с тех пор, как существует цивилизация, никто не изменял хода истории больше, чем историки. Потому что история создается в сознании исследователя. Ведь историк не находит готовый ответ в прошлом, он реконструирует его. По тем кирпичикам, то есть источникам, которые ему удалось раскопать.
Все мы знаем расхожее выражение о том, что история – это «служанка идеологии». Но ведь это выражение не обязательно имеет негативную коннотацию. Историк в любом случае – это человек сегодняшнего дня, и так или иначе, даже бессознательно, он переносит современные стереотипы, стандарты, нормы на изучаемый период. Это тоже добавляет истории субъективности. В свое время Марк Блок отметил, что историк должен проникнуть в голову современников событий, понять психологию человека изучаемой эпохи. Идея очень верная, но как трудно ее реализовать! Мы зачастую не можем понять своих близких, своих современников-соотечественников, чего уж там говорить о людях, живших сотни лет назад! Наглядный пример – история Жанны д’Арк. Если оценивать ее «видения» с точки зрения современной психиатрии, можно сказать: да, у девушки были серьезные психические проблемы. Но это с позиций сегодняшнего дня. А в эпоху Средневековья визионерство являлось нормальным явлением. Человек не разделял этот мир и потусторонний. И голоса, и видения – это обычное дело, и такое случалось не только с Жанной. Но если история настолько субъективна, то что же остается? На мой взгляд, остается профессионализм историка, и не важно, к какой школе он принадлежит и какой методологии следует. Главное, саму эту школу сохранить, высшую школу, среднее историческое образование. Это банально звучит, но так оно и есть: будущего без прошлого не существует… Если и существует, то в антиутопиях… Но мне очень не хотелось бы быть каким-нибудь номером 2015, например. Помните, как мы дружно заболели патриотизмом и любовью к нашей родной истории, когда изобрели новый праздник, новую точку отсчета нашей государственности? Фильм создали, «1612». И стали называть его на западный манер: «шестнадцать-двенадцать». Вроде наша, российская история, но шестнадцать-двенадцать. Не хочу я быть номером двадцать-пятнадцать и быть «оптимизированной» системой, пусть даже и Болонской. Лучше останусь «историческим троглодитом», как говорят мои некоторые продвинутые аспиранты, и буду заниматься своим любимым девятнадцатым веком…
ДЕВЯТНАДЦАТЫЙ ВЕК – МОЯ ОТДУШИНА
«ЗАВТРА». Герои Ваших книг и статей – Талейран, русская политическая авантюристка княгиня Ливен, французский либеральный политик 1830-40-х годов Франсуа Гизо, один из первых европейских пацифистов граф Селлон. Кто у Вас на очереди? С какими еще историческими фигурами Вы хотели бы познакомить своих читателей?
XIX век для меня – это своеобразная отдушина. Хотя нам кажется, что ХХ век – это век кардинальных перемен, потрясений, в XIX столетии их было не меньше. Так получилось, но сфера моих интересов связана с постнаполеоновской, постреволюционной Францией, периодом относительно мирного и стабильного развития, когда король Луи Филипп позволил французам стать более богатыми и респектабельными. Но знаете, какими словами французы обозначили его правление: «Франция скучает»…
Для меня История – это, прежде всего, люди, человек в Истории. Помните, как у Мандельштама: «Не город Рим живет среди веков, а место человека во Вселенной». Моей первой и неизбывной «научной любовью» стал французский историк и политик Франсуа Гизо, через него я «познакомилась» с княгиней Дарьей Христофоровной Ливен, которую я вовсе не считаю «политической авантюристкой», и совершенно случайно вышла на совсем не известного у нас в стране графа Жан-Жака де Селлона, женевского филантропа и мецената, создателя Женевского общества мира, человека, стоявшего у истоков Организации Объединенных Наций. Женевская штаб-квартира генерального секретаря ООН занимает виллу LaFenetre в парке Ариана – виллу, которую построил и где жил граф Селлон. Но мог ли он помышлять до какой степени выродятся его идеи?! Вспомните, с каким восторгом в прошлом году на заседании ООН принимали победителя (победительницу?) Евровидения, транслируя фотосессию с «бородатой женщиной» как важнейшее событие в деятельности международной организации! Об этом ли мечтал гуманист и идеалист граф Селлон? В это самое время на Донбассе и в Сирии гибли дети и старики, которых западные наблюдатели в упор не желали замечать…
Кто теперь на очереди? Мне кажется, что история тем и увлекательна, что никогда не знаешь, кто и что тебя ждет за следующей дверью…
Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»