на западе восходит царь природы
На западе восходит царь природы
Войти
Авторизуясь в LiveJournal с помощью стороннего сервиса вы принимаете условия Пользовательского соглашения LiveJournal
Случаи из жизни лицеистов
Лицейские годы Пушкина и его товарищей – это годы серьезной учебы. Достаточно сказать, что выпускные экзамены в 1817 году включали 15 предметов. Жизнь мальчиков была строго определена порядком, даже во время каникул, которые длились всего один месяц в году, они не могли покидать стены Лицея. Но ведь пришли они в Лицей совсем детьми. Троим из них – Аркаше Мартынову, Косте Данзасу и Саше Корнилову было всего по 10 лет, остальным 11 – 13, и только самому старшему, Ивану Малиновскому – пятнадцать. Как и все мальчишки, они шалили, подшучивали друг над другом, ссорились, мирились. Бывали различные забавные случаи.
«Да, мосье»
В день открытия Лицея 19 октября 1811 года после торжественной церемонии, императрица-мать пришла в столовую посмотреть, как кормят мальчиков. Она была немкой по происхождению и по-русски говорила не очень правильно. Подойдя к самому маленькому – Корнилову, она спросила: «Карош суп?» Мальчик от растерянности ответил по-французски: «Oui, monsieur» (да, мосье). Кое-кто из лицеистов фыркнул, а царица, улыбнувшись, пошла дальше. А за Корниловым на годы сохранилась кличка – «Мосье».
Прозвища
Они начали появляться с первых дней, так было не только с Корниловым.
Пушкина, например, сразу стали звать «Француз», ведь еще до прихода в Лицей он уже прекрасно знал этот язык. Позже из-за его живости и непоседливости появилось еще одно прозвище – «Егоза». А когда он проявлял свой вспыльчивый неукротимый характер, ему говорили: «Смесь тигра с обезьяной», и ему это даже нравилось.
Миша Яковлев очень похоже и смешно изображал буквально всех, и его прозвали «Паяс (паяц) 200 номеров». Лучший ученик Сережа Вольховский сначала получил прозвище «Разумница», а позже – «Суворочка» потому, что при внешней хрупкости и небольшом росте обладал сильным характером и несгибаемой волей, напоминая этим Суворова.
Князь Горчаков много внимания уделял тому, как он выглядит, за что был наречен Франтом. Сережу Комовского за ябедничество и приставания звали Лисой и Смолой. Смелый, отчаянный и драчливый Иван Малиновский получил кличку Казак, а крупный и ленивый Данзас – Медведь. За мечты о море будущего адмирала Федора Матюшкина звали «Плыть хочется». Ласково, но с ехидцей – Олосенькой называли Алексея Илличевского.
Прозвища были у всех. Некоторые даже не нуждались в пояснениях: Иван Пущин – Большой Жанно или Иван Великий, Антон Дельвиг – Тося, Тосенька, Кюхельбекер – Кюхля, Мясоедов – Мясожоров или Мясин.
Лицейская словесность
В Лицее увлекались сочинительством. Писали стихи, прозу, так называемые «национальные», то есть лицейские песни, басни, эпиграммы. И на уроках иногда давали такие задания. Однажды темой сочинения был восход солнца. Мясоедов встал и прочел единственную строчку: «Блеснул на западе румяный царь природы». Услышав, что солнце у Мясоедова восходит на западе, все дружно расхохотались, а Пушкин (по другим источникам это был Илличевский) приделал окончание:
«И изумленные народы Не знают, что им предпринять: Ложиться спать или вставать».
Ленивец Дельвиг
Один из ближайших друзей Пушкина Антон Дельвиг был увальнем, готовым в любой момент от своей мечтательной дремоты перейти к шалостям. На одном уроке латыни он не был готов отвечать и спрятался под парту, да там и заснул. Случай этот долго был предметом шуток.
Когда же выяснилось, что Дельвиг тоже пишет стихи, появились такие строчки:
«Ха-ха-ха, хи-хи-хи! Дельвиг пишет стихи».
Но к концу учебы Антон Дельвиг уже считался вторым после Пушкина лицейским поэтом.
Курьез с фрейлиной
Как-то осенью с Пушкиным произошла история, о которой узнал сам император Александр I.
У одной из фрейлин – княжны Волконской – была очень милая горничная Наташа. В тот вечер Пушкин, услышав в темноте перехода шорох платья, вообразил, что это Наташа, бросился к ней и невиннейшим образом поцеловал. Вдруг рядом распахнулась дверь, и озорник с ужасом увидел, сто это не Наташа, а сама престарелая фрейлина. Он настолько опешил, что бросился бежать, даже не извинившись. Царь был в гневе.
Директор старался смягчить вину Пушкина и просил разрешения у царя насчет извинительного письма. Император согласился.
Гогель-могель
Унылыми осенними вечерами лицеистам было особенно грустно. В один из таких вечеров кто-то из мальчиков придумал сварить сладкий хмельной напиток. Один из гувернеров обратил внимание на излишнюю веселость воспитанников. Пушкин, Малиновский и Пущин взяли вину на себя. И надо сказать, были строго наказаны.
Но история эта под названием «Гогель-могель» запомнилась всем еще и потому, что Пушкин написал о ней стихи, в которых поэтически изобразил пиршество и дал характеристики своим товарищам. Стихи назывались «Пирующие студенты», прочитайте их, и все лицеисты предстанут перед вами как живые.
На западе восходит царь природы
Памяти Бориса Львовича Модзалевского
© ООО «Издательство «Вече», 2019
© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019
Сайт издательства www.veche.ru
Идея настоящей книги принадлежит покойному Борису Львовичу Модзалевскому. Увлеченный мыслью собрать воедино устные высказывания Пушкина, Борис Львович согласился принять на себя не только редактирование этой книги, но и общее направляющее руководство нашей работой. В письме к А.Н. Тихонову от 26 января 1928 г. Борис Львович замечал по поводу нашей работы, уже близившейся к концу: «По моему личному убеждению и по впечатлению от просмотра части работы, книга будет интересная для широкой публики и полезная для специалистов… Работа большая и трудная; она будет проделана по такому исключительному, полному и хорошо подобранному материалу, какой сосредоточен в Пушкинском Доме».
Книга эта – наряду с третьим томом «Писем» Пушкина – является последним трудом, которым был занят Борис Львович. В нее вложил он частицу своей большой души, для нее урывал часы от своего отдыха, всегда слишком кратковременного, чтобы поддержать его гаснущие силы.
Для нас эта книга поэтому навсегда останется драгоценной памятью о последних часах совместной работы с Борисом Львовичем, работы под его руководством, в которой еще раз отразилась его творческая мысль и его глубокая, проникновенная любовь к Пушкину.
После смерти Б.Л. Модзалевского завершение начатой им редакционной работы приняли на себя Юлиан Григорьевич Оксман и Мстислав Александрович Цявловский. Ими книга была прочитана в рукописи и сделан ряд ценных указаний, воспользовавшись которыми мы взяли на себя смелость почесть нашу работу законченной.
В процессе работы неоднократно пользовались мы советами и указаниями также Н.В. Граве, Н.В. Измайлова, И.А. Кубасова, П.Е. Рейнбота, В.И. Саитова, А.А. Сиверса, И.М. Троцкого, С.П. Шестерикова и С.Я. Штрайха. Всем упомянутым лицам приносим свою искреннюю и глубокую благодарность, равно как и сотрудникам Пушкинского Дома и Русского отделения Государственной публичной библиотеки – в особенности А.В. Николаеву, – с исключительной готовностью приходившим нам на помощь.
Много алмазных искр Пушкина
рассыпано тут и там в потемках;
иные уже угасли, и едва ли не навсегда.
«Одушевленный разговор его был красноречивою импровизациею, потому что он обыкновенно увлекал всех, овладевал разговором, и это всегда кончалось тем, что другие смолкали невольно, а говорил он. Если бы записан был хоть один такой разговор Пушкина, похожий на рассуждение, перед ним показались бы бледны профессорские речи Вильмена и Гизо»[1]…
Так отзывался о Пушкине Ксенофонт Полевой, отнюдь не принадлежавший к числу его апологетов. Но богатейшая пушкиниана не располагает подобными записями. Между тем в мемуарной литературе сохранилось множество весьма разноречивых свидетельств о Пушкине-собеседнике. Друзья поэта утверждали, что беседа его «стоила его произведений»[2]. Нащокины рассказывали П.И. Бартеневу «о том удовольствии, какое они испытывали в сообществе и в беседах Пушкина. Он был душа, оживитель всякого разговора»[3]. Неизвестный корреспондент И.И. Лажечникова еще в 1832 г. писал, что, «разговаривая с Пушкиным, замечаешь, что у него есть тайна – его прелестный ум и знания. Ни блесток, ни жеманства в этом князе русских поэтов»[4]. Гр. А.Д. Блудова вспоминает Пушкина с его «веселым, заливающимся, ребяческим смехом, с беспрестанным фейерверком остроумных, блистательных и добродушных шуток»[5]…
Л.С. Пушкин свидетельствовал даже, что «гениальность его брата выражалась преимущественно на словах, особенно в разговорах с женщинами»[6]. Между тем А.А. Муханов (в 1827 г.) писал брату о Пушкине: «Постарайся с ним сблизиться; нельзя довольно оценить наслаждение быть с ним часто вместе… Он стократ занимательнее в мужском обществе, нежели в женском, в котором, дробясь беспрестанно на мелочь, он только тогда делается для этих самок понятный»[7]. Т.Н. Грановский, однажды имевший случай долго беседовать с Пушкиным, «причислял этот разговор к приятнейшим в своей жизни»[8].
Встречаются и иные отзывы: В.И. Сафонович разочарованно вспоминает, что во второй половине 20-х гг. к Н.К. Загряжской «на вечера являлся по временам поэт Пушкин; но он не производил особенного там эффекта, говорил немного, больше о вещах самых обыкновенных»[9]. Наблюдательный и умный современник, гр. П.Х. Граббе, обедавший в 1834 г. с Пушкиным и Н.Н. Раевским, вспоминал: «К досаде моей, Пушкин часто сбивался на французский язык… Русской плавной, свободной речи от него я что-то не припомню: он как будто сам в себя вслушивался. Вообще пылкого, вдохновенного Пушкина уже не было»[10]. Еще прежде того, в конце 1829 г., встретился с Пушкиным эсквайр Томас Рэйкс и отметил, что у Пушкина за целый вечер вырвалось только одно примечательное выражение[11].
В действительности, конечно, Пушкин оставался неизменно интереснейшим собеседником. «С месяц тому, – писал после смерти поэта М. Коркунов, – Пушкин разговаривал со мной о русской истории; его светлые объяснения древней “Песни о полку Игореве”, если не сохранились в бумагах, невозвратимая потеря для науки»[12]. «Разговор его был полон жизни», – вспоминал А.И. Тургенев[13].
Уже из этих немногих отзывов, принадлежащих лицам, находившимся в различных взаимоотношениях с Пушкиным, явствует, сколь трудно на основании чужих впечатлений, чужих восприятий составить себе представление о беседе Пушкина. Очевидно одно: что в обществе близких и интересных ему людей Пушкин был исключительно занимательным собеседником, тогда как в большом обществе либо в среде людей чуждых и безразличных он бывал замкнут и молчалив[14].
Многие собеседники Пушкина, подобно упомянутому В.И. Сафоновичу, встречаясь с ним, ожидали услышать от него нечто особенное, необычайное или даже специально наводили его на «возвышенные» темы. Всех их наперед ожидало жесточайшее разочарование. Пушкин по самому складу своего характера, конечно, менее всего склонен был удовлетворять праздное любопытство таких наблюдателей. В этом отношении весьма характерен рассказ, в свое время напечатанный П.И. Бартеневым: «Встреча немца с Пушкиным». Незадачливый собеседник поэта тщетно пытался навести разговор на стихи Пушкина, на русалок, на «прекрасную, теплую, северную ночь» и т. д. Пушкин на все отвечал совершенно «прозаически», не поддаваясь на эти дешевые уловки.
Быть может, ярче всего короткий отзыв Л.С. Пушкина о красноречии своего брата: «…редко можно встретить человека, который бы объяснялся так вяло и так несносно, как Пушкин, когда предмет разговора не занимал его. Но он становился блестяще красноречив, когда дело шло о чем-нибудь близком его душе. Тогда-то он являлся поэтом, и гораздо более вдохновенным, чем во всех своих сочинениях»[15].
«Встает на западе румяный царь природы»
«Встает на западе румяный царь природы»
Еще в школе, когда изучали биографию Пушкина, говорили, что был он большой насмешник. Один из его товарищей-лицеистов написал стихотворение, которое по ошибке начиналось так: «Встает на западе румяный царь природы…» Когда он начал его читать и произнес эту фразу, Пушкин прервал его и экспромтом продолжил: «…и изумленные народы не знают что начать: ложиться спать, или вставать?»
И сейчас, в век космонавтики, люди неизменно видят солнце восходящим на востоке и заходящим на западе. Даже космонавты, каждые сутки встречая 17 восходов, все равно их видят на востоке. Но я в полете видел то, что невзначай предсказал незадачливый поэт — друг Пушкина.
Летали мы ночью. Начало полетов было точно совмещено с заходом солнца, так как ночными полетами по «Наставлению по производству полетов» называются такие, которые осуществляются между заходом и восходом Солнца. Вырулил на взлетную полосу чуть раньше и запросил взлет. Педантичный руководитель полетов заметил: «Рано. Солнце еще не зашло!» Действительно, примерно четвертушка огромного, красного, причудливо искаженного еще теплой после жаркого дня атмосферой Солнца еще выглядывала из-за горизонта, как бы подсматривая в последний момент, что делают люди, переходя от дня к ночи. Я выждал минуты две, и Солнце, бросив на землю последний прощальный луч, погрузилось в загоризонтную пучину. Я не стал ждать дальше, немедленно вывел двигатель на максимальные обороты, включил форсаж и помчался по освещенной сумеречным светом полосе. Взлетев и убрав шасси, я продолжал набирать высоту при работе двигателя на форсажном режиме. Задрав высоко в небо нос, самолет стремительно набирал высоту, все увеличивая вертикальную скорость. И вдруг произошло невероятное: там, где минуту назад зашло солнце, а сейчас виделась четкая линия горизонта, разграничивая уже темную внизу Землю и ясную, еще хранящую лучезарный свет только что ушедшего отсюда светила полосу неба, что-то закраснело, и будто язычок пламени высунулся из-за края земли. Я не сразу понял в чем дело и продолжал с недоумением смотреть в эту точку горизонта. Наверное, я не смог бы запечатлеть всей этой волшебной картины, если бы не одно случайное обстоятельство — Солнце перед моим взлетом «лежало» как раз в том месте горизонта, куда я смотрел на взлете.
Наконец я понял, что бесформенный поначалу язычок, это то самое Солнце, которое минуту назад на моих глазах зашло за горизонт. Теперь уже сомнений не было — язычок превратился в явно очерченный, хотя и несколько искаженный рефракцией, сегмент. Мне уже пора было выключить форсаж и менять режим полета, но прерывать неожиданно возникший чудесный эксперимент, не было сил. Я продолжил еще немного стремительный набор высоты и «вытянул», таким образом, Солнце на добрую половину. Я ощутил вдруг себя настоящим волшебником, да что там волшебником — богом: чтобы такое делали волшебники даже самого высокого класса, наблюдать не приходилось. Но пора было прекращать эксперимент. Выключил форсаж и перевел самолет в горизонтальный полет, развернулся в направлении, предусмотренном заданием. Солнце уже было сбоку и, пока я делал необходимые манипуляции в кабине, сначала остановилось, а потом медленно, повинуясь теперь уже естественному закону, стало медленно заходить и, наконец, исчезло за горизонтом. Все стало на место, а я все никак не мог отключиться от только что увиденного чуда. Такого я никогда не видел раньше и не довелось увидеть после: для этого нужно было, чтобы снова собрались в одно время не связанные друг с другом обстоятельства. Теоретически это «чудо» легко объяснимо. Каждый, наверное, видел, как после захода Солнца на земле на высоко летящих самолетах играют отблески еще не зашедшего на высоте их полета светила. Но одно дело просто видеть заход позднее, чем на земле, другое — видеть как уже зашедшее Солнце снова начинает восходить. В данном случае причина состояла в том, что, с одной стороны, точно совпали момент захода и взлет, с другой — высокие характеристики скороподъемности самолета Су-7Б, на котором я тогда летал.
Большие скорости современных самолетов позволяют получить подобный эффект и в горизонтальном полете. Легко подсчитать, что линейная скорость движения каждой точки земной поверхности на экваторе, вызванная вращением Земли, равна примерно 1700 км/ч. Эта скорость доступна сейчас даже пассажирским самолетам (Ту-144, «Конкорд»). Если лететь с этой скоростью вдоль экватора с востока на запад, Солнце остановится, а если лететь быстрее, что также доступно современным самолетам, то оно начнет заходить на востоке. Это ли не чудо, это ли не удивление? Только боюсь, что пассажиры современных самолетов, давно переставшие удивляться чудесам, творимым наукой и техникой, даже и не заметят этого. А жаль! Нельзя не удивляться рукотворным чудесам. Без удивленья будет очень скучно жить. Хорошие слова есть в одной популярной песне: «Давайте удивляться, удивляться, удивляться чудесам, распахнутого сердца не жалея…» Давайте!
Читайте также
Встает солнце!
Встает солнце! В виде сингла, первой ласточкой нового альбома, решено было выпустить композицию «Sonne». Для ее полноценного продвижения не только на радио, но и на телевидении на киностудии в Бабельсберге с 16 по 19 января состоялись съемки видеоклипа по сценарию,
«Рассвет встает мглистый и бурный»
«Рассвет встает мглистый и бурный» Погромы и грабежи начались тотчас же по «завоевании» Полтавы деникинцами и длились три дня и три ночи.В штабе деникинцев Короленко назвал себя и заявил, что в городе идет грабеж и погром.— Знаем, — безразлично отвечал какой-то
3. Шофер встает на колени
3. Шофер встает на колени Утренний телефонный звонок. Знакомый гортанный голос с неповторимо очаровательным акцентом:– Здравствуй, брат! Тебе деньги не нужны? Жаль… А то я тут получил слишком большой для меня одного гонорар… Слушай, брат, а ты не знаешь каких-нибудь
На западе оно заходит
На западе оно заходит На западе оно заходит. С юга На северо-восток по радиусу круга, Пути не замечая, — мысль моя Меня перенесла в гранитные края Твои, пустынная и чудная столица Недавних грозных лет: и голоса, и лица Таких-то (Гумилев, и Блок, и Сологуб) Не только узнаю, но
К. К. Барсову («Передо мной встает картина…») Надпись на книге
К. К. Барсову («Передо мной встает картина…») Надпись на книге Предо мной встает картина: Ночь в Рублеве… Снег и мгла… Константин сын Константина С этой книгой у стола. И пускай бушует вьюга, Пусть глухая ночь темна, Книга – лучшая подруга, Если по-сердцу она! 1927 г. 14
3. Шофер встает на колени
3. Шофер встает на колени Утренний телефонный звонок. Знакомый гортанный голос с неповторимо очаровательным акцентом:— Здравствуй, брат! Тебе деньги не нужны? Жаль… А то я тут получил слишком большой для меня одного гонорар… Слушай, брат, а ты не знаешь каких-нибудь
Часть II. Царь или не царь
Часть II. Царь или не царь О своей первой встрече с Александром Лукашенко я рассказал в начале книги. Теперь несколько слов о нашей последней встрече.…Утром накануне президент подписал указ об отставке главного редактора газеты «Советская Белоруссия» Игоря Осинского. А
КАМПАНИЯ НА ЗАПАДЕ
КАМПАНИЯ НА ЗАПАДЕ Весна как раз растопила последний зауэрландский снег, когда все размещенные в округе войска были подняты по тревоге. Вскоре, как только стемнело, мы двинулись маршем в неизвестном направлении.На рассвете мы пришли на какой-то школьный двор. Все здание
Война на Западе
Война на Западе Генерал-лейтенант в отставке Циммерман Положение на Западном фронте осенью и зимой 1939/40 годаПока в сентябре на востоке в тяжелых и кровопролитных боях решалась судьба польских вооруженных сил и польского государства, перед западным фронтом стояла
«Бывает, что финал становится началом. И новый день в лучах зари встает»
«Бывает, что финал становится началом. И новый день в лучах зари встает» Ава сидела за столиком в саду виллы Мэрилин Монро в Санта Монике — кинобомонд отмечал премьеру фильма «Джентльмены предпочитают блондинок». Среди цветников, смеясь и громко общаясь, толпились гости,
Глава третья «Царь умер. Да здравствует царь!»
Глава третья «Царь умер. Да здравствует царь!» Все известные нам еврейские источники сообщают, что причиной ссоры между Иевосфеем и Авениром стала наложница покойного Саула Рицпа – женщина поистине удивительная, с самоотверженностью которой нам еще предстоит
Первые дни на Западе
Первые дни на Западе Хотя Галич эмигрировал по израильской визе, но в Израиль, естественно, не полетел. На аэродроме в Вене, через которую тогда осуществлялись авиарейсы из СССР в Израиль, Галичей встретил норвежский посол в Вене, с которым заранее связался Виктор Спарре.
«Юг» встает на ноги
«Юг» встает на ноги Последний год правления Собянина ознаменовался беспрецедентным процветанием «южного» бюджета на фоне радикальных изменений отношений с округами. Этому способствовало сразу несколько факторов. Благодаря поддержке федерального центра бюджет
Встает охрана
10. На Западе
10. На Западе …Отступление с родины – это задание. Это способ влиять на нее подчас сильнее, чем оставаясь на ней. Томас Венцлова 25 января 1977 года самолет, вылетевший из московского аэропорта Шереметьево, сел в Париже – первом западном городе, который посетил Томас
На западе восходит царь природы
Случаи из жизни лицеистов
Лицейские годы Пушкина и его товарищей – это годы серьезной учебы. Достаточно сказать, что выпускные экзамены в 1817 году включали 15 предметов. Жизнь мальчиков была строго определена порядком, даже во время каникул, которые длились всего один месяц в году, они не могли покидать стены Лицея. Но ведь пришли они в Лицей совсем детьми. Троим из них – Аркаше Мартынову, Косте Данзасу и Саше Корнилову было всего по 10 лет, остальным 11 – 13, и только самому старшему, Ивану Малиновскому – пятнадцать. Как и все мальчишки, они шалили, подшучивали друг над другом, ссорились, мирились. Бывали различные забавные случаи.
«Да, мосье»
В день открытия Лицея 19 октября 1811 года после торжественной церемонии, императрица-мать пришла в столовую посмотреть, как кормят мальчиков. Она была немкой по происхождению и по-русски говорила не очень правильно. Подойдя к самому маленькому – Корнилову, она спросила: «Карош суп?» Мальчик от растерянности ответил по-французски: «Oui, monsieur» (да, мосье). Кое-кто из лицеистов фыркнул, а царица, улыбнувшись, пошла дальше. А за Корниловым на годы сохранилась кличка – «Мосье».
Прозвища
Они начали появляться с первых дней, так было не только с Корниловым.
Пушкина, например, сразу стали звать «Француз», ведь еще до прихода в Лицей он уже прекрасно знал этот язык. Позже из-за его живости и непоседливости появилось еще одно прозвище – «Егоза». А когда он проявлял свой вспыльчивый неукротимый характер, ему говорили: «Смесь тигра с обезьяной», и ему это даже нравилось.
Миша Яковлев очень похоже и смешно изображал буквально всех, и его прозвали «Паяс (паяц) 200 номеров». Лучший ученик Сережа Вольховский сначала получил прозвище «Разумница», а позже – «Суворочка» потому, что при внешней хрупкости и небольшом росте обладал сильным характером и несгибаемой волей, напоминая этим Суворова.
Князь Горчаков много внимания уделял тому, как он выглядит, за что был наречен Франтом. Сережу Комовского за ябедничество и приставания звали Лисой и Смолой. Смелый, отчаянный и драчливый Иван Малиновский получил кличку Казак, а крупный и ленивый Данзас – Медведь. За мечты о море будущего адмирала Федора Матюшкина звали «Плыть хочется». Ласково, но с ехидцей – Олосенькой называли Алексея Илличевского.
Прозвища были у всех. Некоторые даже не нуждались в пояснениях: Иван Пущин – Большой Жанно или Иван Великий, Антон Дельвиг – Тося, Тосенька, Кюхельбекер – Кюхля, Мясоедов – Мясожоров или Мясин.
Лицейская словесность
В Лицее увлекались сочинительством. Писали стихи, прозу, так называемые «национальные», то есть лицейские песни, басни, эпиграммы. И на уроках иногда давали такие задания. Однажды темой сочинения был восход солнца. Мясоедов встал и прочел единственную строчку: «Блеснул на западе румяный царь природы». Услышав, что солнце у Мясоедова восходит на западе, все дружно расхохотались, а Пушкин (по другим источникам это был Илличевский) приделал окончание:
«И изумленные народы Не знают, что им предпринять: Ложиться спать или вставать».
Ленивец Дельвиг
Один из ближайших друзей Пушкина Антон Дельвиг был увальнем, готовым в любой момент от своей мечтательной дремоты перейти к шалостям. На одном уроке латыни он не был готов отвечать и спрятался под парту, да там и заснул. Случай этот долго был предметом шуток.
Когда же выяснилось, что Дельвиг тоже пишет стихи, появились такие строчки:
«Ха-ха-ха, хи-хи-хи! Дельвиг пишет стихи».
Но к концу учебы Антон Дельвиг уже считался вторым после Пушкина лицейским поэтом.
Курьез с фрейлиной
Как-то осенью с Пушкиным произошла история, о которой узнал сам император Александр I.
У одной из фрейлин – княжны Волконской – была очень милая горничная Наташа. В тот вечер Пушкин, услышав в темноте перехода шорох платья, вообразил, что это Наташа, бросился к ней и невиннейшим образом поцеловал. Вдруг рядом распахнулась дверь, и озорник с ужасом увидел, сто это не Наташа, а сама престарелая фрейлина. Он настолько опешил, что бросился бежать, даже не извинившись. Царь был в гневе.
Директор старался смягчить вину Пушкина и просил разрешения у царя насчет извинительного письма. Император согласился.
Гогель-могель
Унылыми осенними вечерами лицеистам было особенно грустно. В один из таких вечеров кто-то из мальчиков придумал сварить сладкий хмельной напиток. Один из гувернеров обратил внимание на излишнюю веселость воспитанников. Пушкин, Малиновский и Пущин взяли вину на себя. И надо сказать, были строго наказаны.
Но история эта под названием «Гогель-могель» запомнилась всем еще и потому, что Пушкин написал о ней стихи, в которых поэтически изобразил пиршество и дал характеристики своим товарищам. Стихи назывались «Пирующие студенты», прочитайте их, и все лицеисты предстанут перед вами как живые.
Статья опубликована в журнале «Костер» за ноябрь-декабрь 2000 г.