лана раванди фадаи биография

Лана Раванди-Фадаи, научный консультант

Как устроен балет «Шахерезада» в постановке Алексея Мирошниченко

Я занимаюсь современной историей Ирана, и создатели спектакля обратились за научной консультацией ко мне. К этому моменту было уже решено, что героиней балета будет Фарах Пехлеви.

В мою задачу входил подбор материалов, книг, фотографий Ирана, иранской архитек­туры, одежды. Я рассказывала вещи про традиции, про мента­ли­тет иранцев, рассказывала о том, что представляет из себя сама страна, ее базары. С Алексеем Мирошниченко мы в основном говорили об истории Ирана, и надо ему отдать должное: он сам очень много читал.

Также мы вместе вели переписку с самой императрицей и с ее секретарем господином Атабаи. Алексей очень переживал, что шахбану Фарах Пехлеви или не ответит, или не согласится — и тогда балета не будет. И хотя Алексей сам готовил письма, мы обсуждали, как лучше написать, поскольку у иранцев свой особенный менталитет. Я лично с Фарах Пехлеви не знакома, но если бы она не ответила, то есть огромное количество людей, которые с ней связаны и контактируют. Дело в том, что Алексей ни в коем случае не хотел без ее со­гласия приступать к созданию этого балета.

Фарах и Мохаммед-Реза Пехлеви в Париже. 1970 год © Jean-Christophe Darolle / Sygma via Getty Images

Я связывалась с архивом Manoto — это иранский архив видеоматериалов, который находится в Лондоне, — потому что у Алексея изначально была идея, чтобы балет шел на фоне архив­ных материалов. Вообще, это была бы ориги­нальная идея, но впоследствии он от нее отказался. Мы пересма­тривали хро­нику, обсуждали, что именно может войти в балет. Была определен­ная про­блема в том, что сюита Римского-Корсакова достаточно короткая, а туда надо было вместить целую жизнь императрицы, целую эпоху. И поэтому надо было выбрать самые основные моменты ее жизни.

Еще у Алексея в момент появилась замечательная идея использовать в либретто персидскую поэзию, поскольку Иран — это страна поэтов. Он оста­новился на рубаи Хафиза Хафиз Ширази (ок. 1321 — 1389/1390) — персид­ский поэт XIV века. и сам подбирал стихи. Не у всех стихов есть дослов­ные переводы, и я делала подстрочные и находила подчас более удачные, как мне кажется, слова. Алексею важно было быть точным здесь, потому что он также хотел послать императрице програм­му со стихами.

Стихи используется в программе и в самом либретто — и к каждой части было выбрано отдельное стихотворение. Так что аудитория не только визуально получает наслаждение, но еще и, читая программу, соприкасается с персидской поэзией. Например, такое стихотворение:

Неужто мыслишь сторговаться ты с судьбой
Зазря теряя день и ночь за суетой?
Ты говоришь: за черным — цвета нету,
А я скажу: был волос черный — стал седой.

Или вот другое, оно как раз помещено в конце, когда случается революция и Фарах Пехлеви с супругом покидают страну, отправляются в изгнание:

Я сыт потерями и обретеньем сыт,
Со мной любовь моя, о чем еще просить?

Вообще, задача перед постановщиком стояла очень сложная: надо было по­казать зрителю и страдания, и радость, и изгнание — и все это происходило в контексте политической борьбы. Но Алексей очень осторожно, очень грамот­но ко всему подходил, и поэтому балет получился полностью аполитичным, в нем не принята ничья сторона конфликта, а просто показана история краси­вой, интересной женщины. К тому же, мы хотели привлечь как можно более широкую аудиторию — от людей, которые ничего не знают об Иране, до самих иранцев и в том числе официальных лиц.

Что касается императрицы, то надо отдать ей должное: с ее стороны не было никаких попыток повлиять на творческий процесс, не было никаких условий. Я думаю, что иранцы и в Иране, и за границей помнят, что Фарах Пехлеви сделала для их страны. Ведь она занималась благотворитель­но­стью, помогала прокаженным, создала для них специальный лагерь, она собирала коллекцию картин, которая до сих пор хранится в Иране, но, к сожалению, в запасниках. Она также оказывала финансовую помощь художественным центрам, устраи­вала мероприятия, посвященные современному искусству и культуре, фести­вали народных традиций, традиционной музыки, кинофестивали. И — очень важно — она открывала библиотеки. А когда шла подготовка к празднованию Персидской империи, в Иране было открыто огромное количество школ. Благодаря своему архитектурному образованию она много делала для со­хранения исторических зданий, мечетей.

Но и в спектакле видно, что эта история очень грустная. Посмотрим, как закан­чивается балет: Фарах Пехлеви на открытии выставки перерезает синюю ленту. Эта лента — символ монархии, она появляется после того, как Фарах стала шахиней и возвращается на протяжении всего балета. То есть императрица своими руками, перерезая эту ленту, как бы кладет конец собственной власти. Это очень красивая, но в то же время грустная история.

Мохаммед-Реза и Фарах Пехлеви в мечети в Мешхеде. Иран, 1978 год © Michel Setboun / Corbis via Getty Images

Я также принимала участие в работе художников: я собирала материал, для того чтобы у них было визуальное представление о том, что такое Иран. Хотя не все мои советы принимались. Ну, например, мне очень нравится в Иране āina-kāri — мозаика из маленьких кусочков зеркал. В част­ности, летний дворец Пехлеви и некоторые мечети в Иране сделаны внутри из āina-kāri. Когда ты входишь в залы с такой мозаикой и в центре висит огромная люстра, ее свет в отражениях этих зеркал тебя ослепляет. Это очень мощное ощущение.

Художницы очень талантливые, очень опытные, и они создали великолепную работу. Они делали ее самостоятельно, но мы встречались, вместе обсуждали, смотрели фильмы, фотографии, изучали альбомы.

Кроме того, мы еще обсуждали название. Дело в том, что слово «Шахерезада» само по себе загадочное, многоликое, противоречивое — его значение зависит от того, как слово будет написано на персидском: через «чехр», через «щар», есть разные варианты. Это сложно объяснить на русском. Я предложила вариант «Шахере­зада», озна­чающий «Рожденная царицей». Но можно было интепретировать и как «Чехр-зад» — «Рожденная красивой», потому что «чехр» — это «лицо», а «зад» — «рожденная». Есть версия, что это «Чехр-азад»: «чехр» («родо­слов­ная») и «азад» («свободная»), и тогда Шахерезаду определяют как предста­вительницу благородного, возвы­шенного рода. Есть еще версия «Шахр-зад», то есть «Рожденная в городе».

Конечно, это не документальный фильм, где мы показываем повседневную действительность иранцев, это не научная работа, где каждый предмет должен быть точен, но авторы спектакля очень хорошо уловили Персию, почувство­вали ее и представили. И я знаю, что многие зрители после премьеры захотели съездить в Иран и увидеть своими глазами эту страну.

Источник

Бакинка Лана Раванди-Фадаи о судьбе иранских женщин

— В интервью журналу «Эксперт» вы сказали, что еще за месяц до выборов у вас была уверенность в том, что выиграет Ахмадинежад, но чем ближе ко дню голосования, тем эта уверенность становилась меньше. Почему?

— Я видела реакцию людей, видела, как выступал перед народом Ахмадинежад. Там показывали теледебаты, и на них Ахмадинежад начал вести себя не совсем правильно. Допустим, ему задают серьезный вопрос, а он поднимает какие-то папки, и начинает говорить, что «ваша жена купила диплом» или «у этого человека столько-то квадратных метров дом». Он вел себя не очень прилично, стал называть имена конкретных людей, обвинять их в коррупции. Поэтому на пятничных молитвах многие аятоллы осудили его поведение. Они говорили, что Ахмадинежад принижает роль духовенства и отдаляет его от власти. Я видела, как нарастала волна людей, которые выходили на демонстрации.

Впрочем, за Ахмадинежада тоже было отдано очень много голосов, и его сторонники тоже выходили на улицы.

— Вы были в Тегеране в этот момент?

— Правда, что много молодежи вышло на улицы, много девушек?

— Понимаете, молодежь крупных городов хочет изменений в обществе. Внешняя политика Ахмадинежада делает все, чтобы в мире Иран ненавидели. Молодые люди чувствуют, что их паспорта в иностранных посольствах не имеют значения. А они хотят увидеть мир, общаться с другими студентами, другой молодежью. Они хотят послаблений в исламских законах, в хибжабе. Я не могу сказать, что этого хочет весь Иран. Есть сельская местность, где рады, что на них надели хиджаб, но. Поэтому молодежь и выходила на улицы.

— Кстати о молодежи. Девушки в Тегеране живут примерно так же, как их сверстницы на Западе?

— Знаете, я с этим вообще не согласна. Запад, мне кажется, вряд ли влияет на Иран. Если есть влияние, оно минимально. Если мы вспомним революцию 1978-1979 годов, разве тогда был интернет, эсэмески? Люди были недовольны правительством, и они вышли на улицу.

— Но в этих выступлениях интернет широко использовался?

— Многие аналитики связывают западный интерес к Мусави с проектом Nabucco, который хорошо бы заполнить иранским газом. Это так?

— Конечно, для Ирана было бы здорово быть экспортером. Наверное, и отношение Запада к Ирану было бы другое.

— Как теперь будет развиваться ситуация в стране?

— Вернемся к роли женщин в этих выступлениях. В революцию 1978-1979 годов тоже были девушки в рядах протестующих. Или тогда этот гендерный момент был менее выражен?

— Почему же, женщины всегда участвовали в таких выступлениях. Когда Хомейни прилетел в Тегеран, его встречали и мужчины, и женщины. Женщины всегда участвовали в политической и общественной жизни.

— Среди женщин тогда жертвы были?

— Большие жертвы были, когда Хомейни издал приказ о хиджабе. Были женские демонстрации, женщины выступали против хиджаба, в основном, армянки, персиянки. С этими демонстрациями быстро расправились, и очень много было жертв тогда.

— Если говорить о женщинах, можно сказать, что до и после революции их положение поменялось?

— И женщины это безропотно приняли?

— И такие порядки действуют до сих пор?

Источник

РАВАНДИ-ФАДАИ: ВО МНЕ СЛИЯНИЕ ДВУХ КРОВЕЙ —ПАПА ПЕРС, А МАМА РУССКАЯ

Лана Раванди-Фадаи — иранист, специалист по новой и новейшей истории Ирана. Наше интервью проходит в центре не только Москвы, но и иранистики, на четвертом этаже дома А.Н. Прибылова на улице Рождественке, в бывшей гостинице «Штат-Берлин», ныне Институте востоковедения РАН. Солнце заполняет весь кабинет сквозь окна, выходящие на храм Святителя Николая в Звонарях. Лана наполняет кабинет еще большим светом, когда говорит про Иран, любимые научные темы, маленькие открытия и работу в архивах. Но сначала.

Почему вы решили связать свою жизнь с Ираном?

Хотя я и родилась в Баку, во мне течет персидская кровь. Мой отец — иранец, родился в Кермане. Он очень хотел, чтобы я выучила персидский язык и даже через Красный Крест определил в школу для иностранных детей, которая находилась в Иваново. Там среди прочих классов был иранский. Правда, долго я там не проучилась, так как не могла находиться далеко от мамы. В итоге школу закончила уже в Баку.

В детстве Иран не особо интересовал. Сейчас я уже понимаю, что если бы бабушка и папа были живы, как много можно было бы у них узнать.

После школы, размышляя над тем, куда пойти, я стала думать об отце и о том, что было бы неплохо все-таки выучить персидский. Иранские друзья папы хотели, чтобы я стала врачом. Но я не переносила вид крови. Поэтому решила поступить на факультет востоковедения в Бакинский государственный университет, что было безумно сложно.

К сожалению, отец умер до того, как я поступила туда.

Помню, как со своими иранскими друзьями они собирались вместе, читали персидские стихи, говорили о родине. Было видно, как люди ностальгируют: «А в Иране сейчас цветут такие-то деревья», «а в Иране сейчас запах весны». Некоторые друзья в шутку называли отца «иранский народ», уж так сильно он любил говорить о нем. Всегда помогал иранцам. Вот только мой отец принадлежал к поколению с левыми взглядами. Такие люди, несмотря на свою большую любовь к родине, не могли вернуться в Иран ни до, ни после Исламской революции. Мне кажется, они жалели о том, что выбрали именно этот путь. В конце этого лета у меня выйдет книга «Жертвы времени», как раз о таких людях.

Лана Раванди-Фадаи с Ниной Михайловной Мамедовой / источник фото: личный архив Ланы Раванди-Фадаи

Расскажите подробнее об этой книге.

Над «Жертвами времени» мы работали совместно с известным иранским историком Тураджем Атабаки около шести лет. Искали информацию в архивах России, Ирана, Азербайджана, стран Средней Азии, Нидерландов и Великобритании. Сначала я долго не хотела заниматься этим проектом. Думала, да кому могут быть интересны эти коммунисты?! А потом я стала думать об отце и его друзьях. Да даже в нашем секторе Института Востоковедения работало несколько иранцев, которые принадлежали к коммунистическим убеждениям. Меня стали интересовать разные вопросы. Например, почему люди, которые безумно любили свою родину, были вынуждены ее покинуть? Почему они боялись вернуться в Иран? Почему несмотря ни на что, они тосковали о нем? Ведь было три поколения коммунистов среди иранцев. Почему каждому поколению пришлось стать жертвой своей идеологии? Об этом и рассказывает книга. Тема изгнания, чужбины, пересечение разных культур — очень интересна для меня.

А как вы оказались в Институте востоковедения РАН в Москве?

На последнем курсе учебы в Бакинском университете я перевелась в МГИМО на факультет международных отношений. Закончила учебу. Пошла работать в МИД РФ. Но скоро стало понятно, что я не могу работать с Ираном, так как у меня там есть родственники, а дипломат под давлением своей семьи может защищать интересы другой страны во вред России. Вместо Ирана мне предложили работать в Афганистане. В то время шла война, и мне не хотелось туда ехать.

Здание школы в Тегеране, построенной русским архитектором Николаем Марковым / источник фото: kojaro.com

В этот момент я встретила Нину Михайловну Мамедову, которая заведовала и заведует сектором Ирана в Институте востоковедения. Она была моим преподавателем в МГИМО и предложила поступить в аспирантуру. Хотя я меньше всего хотела снова учиться, но ей удалось меня уговорить. Мы выбрали тему «Политические партии и группировки в Иране», которую на тот момент никто еще толком не исследовал. Моим научным руководителем стала Людмила Михайловна Кулагина. Весь материал, документы и уставы партий я находила в Иране: в библиотеках, архивах, посещала Дом партий, или «Хане-е ахзаб», при Министерстве внутренних дел Ирана.

Мамедова и Кулагина —женщины, которые много значат в моей жизни. Они звезды нашей иранистики. Вот у кого надо брать интервью.

Получается, несмотря на то, что вы занимаетесь новой и новейшей историей, вам все равно приходится иметь дело с архивами?

Архивы — дело благодарное. Сначала может показаться, что современной истории архивы не нужны, но на самом деле в них можно найти столько интересного и сделать так много открытий.

Николаевский собор в Тегеране / источник фото: tehranpicture.ir

И какие же это открытия?

Например, много моих открытий связано с русским архитектором Николаем Львовичем Марковым. Он учился на архитектурном отделении в Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге. Был учеником известного архитектора Леонтия Николаевича Бенуа. С началом Первой мировой войны он попадает в Кавказскую Армию, в Тифлис; затем с отрядом генерала Баратова на Персидский фронт; становится инструктором в Персидской казачьей бригаде, где знакомится, а потом тесно дружит с Реза-ханом. Он остается в Иране и становится там архитектором. Строит ряд христианских церквей, главной из которых стала церковь святого Николая в Тегеране, где он долгие годы был старостой.

По словам его сына, этот храм являлся копией Успенского собора в Кремле. Но ничего схожего у собора с церковью Маркова нет. Я стала искать информацию о всех церквях на территории Кремля в московском архиве архитектуры. Оказалось, там действительно существовал похожий на тегеранскую церковь храм Благовещения на Житном дворе, разрушенный в 1938 году.

Интересен и тот факт, что хотя Марков был православным и не пропускал ни одной воскресной службы, он увлекался исламской архитектурой и строил также мечети, в которых соединились персидские, русские и даже византийские мотивы.

Источник фото: личный архив Ланы Раванди-Фадаи, авто фото: Ярослав Орлов

В жизни архитектора я вижу параллель с отцом. Перс, который вынужден был остаться в СССР и не смог вернуться на родину и русский, который был вынужден выбрать своей родиной Иран. Марков и его соратники были верующими людьми. На их глазах советской миссией была разрушена русская православная церковь в Тегеране. Они не могли вернуться в свою страну после революции.

Я написала уже большую статью на английском языке про Маркова, а теперь хочу издать о нем книгу.

Вы же еще изучаете национальные меньшинства в Иране. Как вы находите информацию по этой теме?

Сейчас этим вопросом в основном занимаются западные ученые или сами иранцы. Изучаю их работы, опять же нахожу информацию в архивах. А вообще, для нас, ученых, исследовательской лабораторией является сама страна. Здесь мы и проводим свои исследования. Можно проехать по Ирану и расспросить местных жителей про их обычаи и традиции, посетить общественные и религиозные мероприятия.

Когда я писала про еврейскую общину, я посещала иранские синагоги. Участвовала в их религиозных церемониях. Общалась с местными жителями. Так как молодежь уезжает из страны, в основном мне приходилось разговаривать с представителями старшего поколения, которые любят Иран и считают его своей родиной, объясняя это тем, что евреи жили здесь еще до ислама. Было интересно окунуться в их мир и сравнить свои наблюдения с исследованиями других ученых.

На конференции в Катаре / источник фото: личный архив Ланы Раванди-Фадаи

Источник

Раванди-Фадаи: во мне слияние двух кровей — папа перс, а мама русская

Лана Раванди-Фадаи — иранист, специалист по новой и новейшей истории
Ирана. Наше интервью проходит в центре не только Москвы, но и иранистики,
на четвертом этаже дома А.Н. Прибылова на улице Рождественке, в бывшей
гостинице «Штат-Берлин», ныне Институте востоковедения РАН. Солнце
заполняет весь кабинет сквозь окна, выходящие на храм Святителя Николая
в Звонарях. Лана наполняет кабинет еще большим светом, когда говорит про
Иран, любимые научные темы, маленькие открытия и работу в архивах. Но
сначала.

Почему вы решили связать свою жизнь с Ираном?
Хотя я и родилась в Баку, во мне течет персидская кровь. Мой отец —
иранец, родился в Кермане. Он очень хотел, чтобы я выучила персидский
язык и даже через Красный Крест определил в школу для иностранных
детей, которая находилась в Иваново. Там среди прочих классов был
иранский. Правда, долго я там не проучилась, так как не могла находиться
далеко от мамы. В итоге школу закончила уже в Баку.
В детстве Иран не особо интересовал. Сейчас я уже понимаю, что если бы
бабушка и папа были живы, как много можно было бы у них узнать.
После школы, размышляя над тем, куда пойти, я стала думать об отце и о
том, что было бы неплохо все-таки выучить персидский. Иранские друзья
папы хотели, чтобы я стала врачом. Но я не переносила вид крови. Поэтому
решила поступить на факультет востоковедения в Бакинский
государственный университет, что было безумно сложно.
К сожалению, отец умер до того, как я поступила туда.
Помню, как со своими иранскими друзьями они собирались вместе, читали
персидские стихи, говорили о родине. Было видно, как люди ностальгируют:
«А в Иране сейчас цветут такие-то деревья», «а в Иране сейчас запах
весны». Некоторые друзья в шутку называли отца «иранский народ», уж так
сильно он любил говорить о нем. Всегда помогал иранцам. Вот только мой
отец принадлежал к поколению с левыми взглядами. Такие люди, несмотря
на свою большую любовь к родине, не могли вернуться в Иран ни до, ни
после Исламской революции. Мне кажется, они жалели о том, что выбрали
именно этот путь. В конце этого лета у меня выйдет книга «Жертвы
времени», как раз о таких людях.

Лана Раванди-Фадаи с Ниной Михайловной Мамедовой / источник фото: личный архив Ланы
Раванди-Фадаи
Расскажите подробнее об этой книге.
Над «Жертвами времени» мы работали совместно с известным иранским
историком Тураджем Атабаки около шести лет. Искали информацию в
архивах России, Ирана, Азербайджана, стран Средней Азии, Нидерландов и
Великобритании. Сначала я долго не хотела заниматься этим проектом.
Думала, да кому могут быть интересны эти коммунисты?! А потом я стала
думать об отце и его друзьях. Да даже в нашем секторе Института
Востоковедения работало несколько иранцев, которые принадлежали к
коммунистическим убеждениям. Меня стали интересовать разные вопросы.
Например, почему люди, которые безумно любили свою родину, были
вынуждены ее покинуть? Почему они боялись вернуться в Иран? Почему
несмотря ни на что, они тосковали о нем? Ведь было три поколения
коммунистов среди иранцев. Почему каждому поколению пришлось стать
жертвой своей идеологии? Об этом и рассказывает книга. Тема изгнания,
чужбины, пересечение разных культур — очень интересна для меня.
А как вы оказались в Институте востоковедения РАН в Москве?
На последнем курсе учебы в Бакинском университете я перевелась в
МГИМО на факультет международных отношений. Закончила учебу. Пошла
работать в МИД РФ. Но скоро стало понятно, что я не могу работать с
Ираном, так как у меня там есть родственники, а дипломат под давлением
своей семьи может защищать интересы другой страны во вред России.
Вместо Ирана мне предложили работать в Афганистане. В то время шла
война, и мне не хотелось туда ехать.
Здание школы в Тегеране, построенной русским архитектором Николаем Марковым / источник
фото: kojaro.com
В этот момент я встретила Нину Михайловну Мамедову, которая заведовала
и заведует сектором Ирана в Институте востоковедения. Она была моим
преподавателем в МГИМО и предложила поступить в аспирантуру. Хотя я
меньше всего хотела снова учиться, но ей удалось меня уговорить. Мы
выбрали тему «Политические партии и группировки в Иране», которую на тот
момент никто еще толком не исследовал. Моим научным руководителем
стала Людмила Михайловна Кулагина. Весь материал, документы и уставы
партий я находила в Иране: в библиотеках, архивах, посещала Дом партий,
или «Хане-е ахзаб», при Министерстве внутренних дел Ирана.
Мамедова и Кулагина —женщины, которые много значат в моей жизни. Они
звезды нашей иранистики. Вот у кого надо брать интервью.
Получается, несмотря на то, что вы занимаетесь новой и новейшей
историей, вам все равно приходится иметь дело с архивами?
Архивы — дело благодарное. Сначала может показаться, что современной
истории архивы не нужны, но на самом деле в них можно найти столько
интересного и сделать так много открытий.
И какие же это открытия?
Например, много моих открытий связано с русским архитектором Николаем
Львовичем Марковым. Он учился на архитектурном отделении в
Императорской Академии художеств в Санкт-Петербурге. Был учеником
известного архитектора Леонтия Николаевича Бенуа. С началом Первой
мировой войны он попадает в Кавказскую Армию, в Тифлис; затем с
отрядом генерала Баратова на Персидский фронт; становится инструктором
в Персидской казачьей бригаде, где знакомится, а потом тесно дружит с
Реза-ханом. Он остается в Иране и становится там архитектором. Строит
ряд христианских церквей, главной из которых стала церковь святого
Николая в Тегеране, где он долгие годы был старостой.
По словам его сына, этот храм являлся копией Успенского собора в Кремле.
Но ничего схожего у собора с церковью Маркова нет. Я стала искать
информацию о всех церквях на территории Кремля в московском архиве
архитектуры. Оказалось, там действительно существовал похожий на
тегеранскую церковь храм Благовещения на Житном дворе, разрушенный в
1938 году.
Интересен и тот факт, что хотя Марков был православным и не пропускал ни
одной воскресной службы, он увлекался исламской архитектурой и строил
также мечети, в которых соединились персидские, русские и даже
византийские мотивы.

Источник фото: личный архив Ланы Раванди-Фадаи, авто фото: Ярослав Орлов
В жизни архитектора я вижу параллель с отцом. Перс, который вынужден
был остаться в СССР и не смог вернуться на родину и русский, который был
вынужден выбрать своей родиной Иран. Марков и его соратники были
верующими людьми. На их глазах советской миссией была разрушена
русская православная церковь в Тегеране. Они не могли вернуться в свою
страну после революции.
Я написала уже большую статью на английском языке про Маркова, а
теперь хочу издать о нем книгу.
Вы же еще изучаете национальные меньшинства в Иране. Как вы
находите информацию по этой теме?
Сейчас этим вопросом в основном занимаются западные ученые или сами
иранцы. Изучаю их работы, опять же нахожу информацию в архивах. А
вообще, для нас, ученых, исследовательской лабораторией является сама
страна. Здесь мы и проводим свои исследования. Можно проехать по Ирану
и расспросить местных жителей про их обычаи и традиции, посетить
общественные и религиозные мероприятия.
Когда я писала про еврейскую общину, я посещала иранские синагоги.
Участвовала в их религиозных церемониях. Общалась с местными
жителями. Так как молодежь уезжает из страны, в основном мне
приходилось разговаривать с представителями старшего поколения,
которые любят Иран и считают его своей родиной, объясняя это тем, что
евреи жили здесь еще до ислама. Было интересно окунуться в их мир и
сравнить свои наблюдения с исследованиями других ученых.

Какое национальное меньшинство было интереснее всего изучать?
На сегодняшний день — это курды. Но поймите, не потому что они
интереснее, чем другие этносы. Это связано с тем, что я потратила больше
времени на их изучение. Я глубоко окунулась в тему. Изучила курдскую
одежду, еду, обычаи, традиции, храбрых курдянок, которые так отважно
воюют. Первой описала курдское вооружение до малейшей детали.
Побывала в районах проживания этноса, причем не только в Иране, но и в
Турции, и даже в Ираке. Так что на данный момент, я познакомилась с этим
народом ближе других. Кто знает, возможно, завтра я назову самыми
интересным этносом талышей или белуджей.
А какая тема оказалась для вас самой сложной?
Есть такое понятие у шиитов «марджа ат-таклид». Это многогранный
термин. Все его по-разному толкуют, но в целом это высшее звание
шиитских духовных лидеров. Такие люди считаются образцом для
подражания. Они могут выносить правовые решения, издавать фетвы и
законы в исламе. Вместе с моим бывшим учеником Никитой Филином,
который сам сейчас преподает и является доцентом кафедры современного
Востока факультета истории, политологии и права РГГУ, мы провели
исследование на эту тему и написали совместную книгу. Однако, я не могу
сказать, что полностью разобралась в этом явлении. Его необходимо
исследовать дальше. История Ирана, особенно ее современная часть,
напрямую связана с шиитским духовенством. Да и один из моих предков
Готбе Раванди был известным теологом. Его могила до сих пор является
местом паломничества для многих мусульман.
Помимо научной деятельности вы еще читаете лекции. И не только в
России, но и в других странах.
Да, я читала лекции в Иране и США. В первом случае это были лекции для
студентов, изучающих Россию и русский язык на международном
факультете Тегеранского государственного университета. Когда я преподаю
персидский язык, стараюсь привить любовь к стране изучаемого языка, и в
России это легко получается. В Иране привить любовь к нашей стране
оказалось сложно. Это все связано с их исторической памятью и с тем, что
и как они изучают о России.
Мне бы очень хотелось написать какой-нибудь материал для иранцев,
развеивающий мифы и стереотипы о России. Чтобы они посмотрели на
нашу страну другими глазами. Они все время вспоминают Туркманчайский
мирный договор.
О чем вы рассказывали в США? Неужели тоже о России?
Нет, там я рассказывала про политическую систему, выборы в Иране и о
Хасане Рухани. В США меня пригласила знакомый иранист Елена Андреева.
Сначала я представляла себе небольшую лекцию на 30-40 человек. Она
должна была проходить в Военном университете Вирджинии. Когда
приехала в Лексингтон, я осознала масштаб лекций. Плакаты с моей
фотографией весели по всему городу. На лекцию пришли более трехсот
военных. Огромный зал был переполнен военными в белой форме. Когда я
вышла на сцену, мне стало немного не по себе. Думала, что сердце из груди
выпрыгнет. Но все прошло хорошо. После этого уже отдельно я прочитала
несколько лекций для военных студентов. Людей в аудитории было намного
меньше.
Это, кстати, был не единственный раз, когда я слышала бешеный ритм
своего сердца. Тогда я представляла доклад «Планы России и Ирана в
Сирии» в Европарламенте. Мы выступали вместе с коллегой Николаем
Кожановым. После доклада ко мне подходили депутаты различных
европейских стран. Кто-то говорил: «О, вы первые, кто защищал интересы
России в Европарламенте, так как до вас с российским паспортом
приезжали Гарри Каспаров, Касьянов и т.д.». А кто-то не стеснялся мне и
такое говорить: «Ну, теперь, когда здесь нет людей, которые Вас пригласили,
нет представителей российского посольства и журналистов, скажите, что на
самом деле вы думаете?» Бред какой-то! То есть другую оценку в этом
вопросе они исключают.
Какая атмосфера стояла на лекции в США? Мы все знаем, что
американские СМИ изображают Иран не самым лучшим образом.
Чувствовалось ли влияние прессы на слушателей и их вопросы?
На протяжении многих лет я поражаюсь, каким образом в США могут
преподнести как Иран, так и Россию, они обвиняют их во всех
чрезвычайных происшествиях, неважно, где это происходит, и при этом не
предоставляют ни одного доказательства. СМИ так часто на этом
зациклены, что у людей волей-неволей промываются мозги. Но когда я
задавала вопросы студентам о том, как бы они построили отношения с
Ираном, если бы стали президентом, я увидела совершенно других людей.
Большинство ответов были больше положительными, чем отрицательными.
Один из студентов сказал: «В первую очередь, я бы снял санкции. Мне
кажется, наши страны должны налаживать отношения. И санкции ни к чему
хорошему не приводят. От этого страдают люди». Может эта была заслуга
их преподавателя? Они были хорошо знакомы с персидской литературой.
Изучали такие произведения как «Парламент птиц» Аттара. После таких
произведений трудно не проникнуться к Ирану теплыми чувствами. В
любом случае передо мной сидели заинтересованные студенты.
Ведь ваш муж американец? Возникают ли с ним споры по поводу
политики Ирана?

Нет, не возникают. Он любит Иран, как и Россию. Всегда их защищает. Иран
нас и познакомил. У него есть один друг Деррик Манчини-Ландер, который
занимается арабскими странами и преподает в Школе восточных и
африканских исследований при Лондонском университете (SOAS). Кстати, по
приглашению Деррика я там тоже читала лекцию
Так вот, как-то Деррик и Кевин, мой супруг, решили поехать в Среднюю
Азию, в Самарканд и Бухару. Кевин был поражен архитектурой этих городов.
Он в нее просто влюбился. Конечно же, это персидская архитектура. С этого
момента Кевин начал увлекаться культурой Ирана. Решил изучать
персидский язык. Записался на курсы при посольстве Ирана, где я
преподавала. Это было в 2000 году. Вот там мы и познакомились. Сейчас,
мне кажется, он знает персидский лучше меня. Все время читает книги и
смотрит фильмы на языке. Он кинорежиссер. Хочет снять фильм по книге
Садега Хедаята «Слепая сова» в Греции. Его так увлекло это произведение,
что он нашел его на греческом языке и отправил своим друзьям. Команде
оно безумно понравилось, и они решили снять фильм. В съемках
согласились участвовать известные греческие актеры.
Оказывается, вы много где выступали с лекциями. А сами иранцы читают
лекции за рубежом?
Конечно, если вы посмотрите на известных зарубежных иранистов, вы
поймете, что они иранцы. Кстати, есть международная ассоциация
иранистов, куда входят около трех тысяч ученых со всего мира, скорее
всего, больше половины из них с иранскими фамилиями. Это серьезная
организация, которая каждый квартал выпускает журнал «Iranian Studies»,
включающий важные исследования в области иранистики. Требования
очень жесткие. Материал должен получить несколько рецензий, в которых
будут описываться все достоинства и недостатки работы. Затем статья
дорабатывается и снова отправляется рецензентам. И только потом, пройдя
через огонь и воду, она публикуется.

В «Iranian Studies» можно найти работы и российских ученых. Там и я
публиковала статью о КУТВе (Коммунистическом Университете Трудящихся
Востока), где также учились иранцы. Помимо этого, там есть наша
совместная статья с коллегой Нодаром Мосаки, с которым мы сейчас
работаем над замечаниями рецензентов по поводу второй работы уже о
культурных отношениях между Россией и Ираном. В ней тоже были
задействовано много архивных материалов.
Снова архивные материалы. И о чем же они были?
Много всего. Но меня тронула история, связанная с Леонидом Коганом,
советским скрипачом. После Второй мировой войны отношения между
двумя странами ухудшились. Чего только советское правительство ни
делало, чтобы их улучшить. И вот в январе 1967 года в Иран приезжает
народный артист СССР Леонид Коган со своей группой. Наше министерство
культуры, конечно же, афиш не прислало. В Иране только две вечерних
газетенки дали объявление на самой последней странице мелким шрифтом.
Несмотря на это уже на второй день у Леонида Когана был аншлаг.
Приходилось дополнительные стулья приносить. Наше посольство часто
продавало билеты на советские концерты по льготным ценам, но залы все
равно не заполнялись. Но тут, на выступление Когана, надо было еще
попробовать попасть.
В октябре Леонида Борисовича снова пригласили в Иран, на этот раз с
женой. 26 октября 1957 года шах праздновал день рождения в очень узком
кругу, так как у него в гостях находился король Ирака Фейсал. Он пригласил
и Когана, но отнеслись к нему ни как к музыканту, а как к дорогому гостю.
Ни один дипломат, ни переводчик не были приглашены. Переводила сама
шахиня. И она, и Коган великолепно знали немецкий язык.

Потом Леонид Борисович прослушивал иранских скрипачей, давал мастерклассы, рассказывал об образовании в СССР и т.д. Иранцы были в восторге
от русской классической музыки. После этих концертов о Когане печатали
на первых страницах все иранские газеты. В 1957 году благодаря
советскому скрипачу наступил прорыв в улучшении культурных связей
между странами. В 2017 году исполнится 60 лет с этого события.
Недавно на приеме у посла США в Москве я познакомилась с сыном
Леонида Борисовича Павлом Коганом — художественным руководителем и
главным дирижером Московского государственного симфонического
оркестра. Он повторил путь отца, может, даже превзошел его.
Как я мечтаю, чтобы снова, но уже московский симфонический оркестр в
лице сына выступил перед иранцами. Только представьте, как бы это
сблизило наши народы. Поколение иранцев после Исламской революции не
знакомо с русской классической музыкой. В Россию часто приезжают
иранские музыканты. Но ведь должно же быть двустороннее развитие
культурных отношений.
И последний вопрос — что для Вас значит Иран?
Нина Михайловна Мамедова на одной из конференций представила меня
«продуктом любви Ирана и России». Российский поэт Михаил Синельников,
посвятивший мне свое стихотворение, назвал его «Русская персиянка». Мне
очень нравится название. Во мне слияние двух кровей, принадлежащих
двум культурам, где папа перс, а мама русская. Поэтому обе страны очень
дороги для меня.

Источник